Сообщение пришло, когда она стояла над раковиной и отдирала бумажную этикетку с пустой стеклянной банки — хотела оставить её под домашние заготовки, чтобы не копить пластик.
«Слушай, а давай сегодня просто посидим? Я сварю глинтвейн, у меня сыр есть. Без героизма. Приходи после восьми», — написала Светка.
Надежда перечитала текст дважды. На кухонном столе остывала миска с нарезанными овощами — она только что довела до ума всё, что нужно для завтрашнего оливье, и убрала основную часть в контейнер в холодильник. В прихожей под стулом стояли пакеты с мандаринами и бутылкой шампанского. Из комнаты доносились крики сына в наушниках — он спорил с кем-то в голосовом чате, не отводя взгляда от монитора. А в голове у Надежды гудело так, будто внутри поставили старый компрессор: равномерно и без передышки.
Она вытерла руки о полотенце и посмотрела на часы. Было без десяти семь. Включился внутренний бухгалтер: завтра с утра нужно снова заехать к маме — завезти таблетки и торт, потому что сегодня она только на минуту забежала и выслушала очередную лекцию про «редко приходишь». Потом — забрать заказанные шарики, заехать в магазин за зеленью, а вечером придут гости. На работе они до последнего часа закрывали хвосты, директор загнал всех в переговорку «на пять минут» и раздал пакетики с конфетами, будто от этого кто-то станет бодрее. Надежда в тот момент думала только о кровати.
«Я не могу, я уже падаю», — набрала она и не отправила. Палец завис над экраном. В груди сжалось что-то тонкое и упрямое, как когда понимаешь: отказываешься не от посиделок, а от единственной щели для воздуха.
Светка умела писать так, что казалось — она уже сидит рядом, не задаёт лишних вопросов и просто ставит кружку на стол. «Без героизма» — это как раз про них: без макияжа, без правильных фотографий в ленту, без обсуждений, кто как встречает праздник «как надо».
Надежда стёрла текст и напечатала другое:
«Если дойду до тебя, то буду. После восьми, да?»
Ответ пришёл сразу:
«Да. Я всё равно дома. Если передумаешь и ляжешь спать, я не обижусь».
Она усмехнулась: Светка знала её лучше всех. Именно поэтому Надежда быстро сполоснула руки, закрыла банку в шкаф, выключила воду и на автомате обвела взглядом кухню. На столе — нож, доска, раскрытая банка майонеза, салфетки. В раковине — посуда. В ней самой — усталость, как тяжёлое мокрое пальто, которое не хочется ни снимать, ни носить дальше.
— Я к тёте Свете, — крикнула она в комнату. — Часа на два. Ты поесть разогреешь?
— Ага, — отозвался сын, не отрываясь от экрана. — Мам, а ты завтра точно успеешь за шариками?
— Успею, — автоматически ответила она, хотя внутри всё от этой автоматичности скрипнуло.
В прихожей она нашла сумку, проверила ключи, карту, телефон. Натянула сапоги, шапку, пуховик. В зеркале мельком увидела себя: серый свитер, уставшее лицо, волосы стянуты в хвост. Сорок четыре. Когда это успело стать не цифрой, а ощущением в плечах.
На лестничной площадке было тихо. На этаж выше соседи что-то тащили и смеялись, гремя пакетами. Внизу, у подъезда, она вдохнула холодный воздух — и в голове на секунду стало яснее, как будто кто-то приоткрыл форточку.
До Светкиного дома было десять минут пешком. Они жили в соседних дворах уже пятнадцать лет — с тех пор как взяли здесь квартиры по ипотеке и подружились, пока их дети вместе ходили в сад. Дети выросли, муж Надежды в этот вечер мотался по подработке и обещал вернуться поздно, а они со Светкой оставались в одном квартале — как две точки, которые не снесло ветром.
Снег под ногами скрипел. В окнах горели гирлянды. На детской площадке подростки запускали петарды — хлопки и визг уходили вверх, в темноту. Надежда шла и ловила себя на том, что ускоряется, будто бежит не к подруге, а на приём, где ей наконец скажут, как лечится усталость.
У Светкиного подъезда она остановилась и достала телефон. Можно ещё раз передумать — написать что-то про срочное, про «мне надо». Но пальцы уже набрали код домофона. Дверь щёлкнула, и этот щелчок оказался проще любых объяснений.
Светка открыла почти сразу — в домашних трико и растянутой футболке, волосы собраны в пучок. На ногах тёплые носки с оленями.
— О, живая, — сказала она и отступила, пропуская Надежду. — Проходи. Разувайся.
В квартире пахло корицей и апельсиновой цедрой. На кухне тихо булькало — на плите грелся глинтвейн, и от кастрюли поднимался пар.
— Ты чего так вырядилась, — фыркнула Светка, глядя на её пуховик. — Как будто на корпоратив.
— Это мой единственный приличный, — отозвалась Надежда, стягивая молнию. — В нём и в офис, и к маме, и на праздник.
— Многозадачный пуховик, — кивнула Светка. — Как и его хозяйка.
Надежда усмехнулась и прошла на кухню. На столе стояли две большие кружки, тарелка с ломтиками багета, миска с сыром, нарезанные яблоки и апельсины.
— Я думала, мы просто чай, — сказала Надежда.
— Это и есть чай. Только взрослый, — ответила Светка. — Если хочешь — сделаю тебе без вина, у меня сок есть.
— Не надо, — вздохнула Надежда. — Мне можно. Завтра всё равно буду как зомби.
— Ты уже как зомби, — мягко сказала Светка. — Садись.
Они сели напротив. Светка налила глинтвейн. Надежда обхватила кружку ладонями — тепло было честным, без обещаний.
— Ну, — сказала Светка, — ты сегодня выжила на работе?
— Как всегда. Под конец года все внезапно вспоминают про отчёты, подписи и «пару табличек». А директор устроил поздравление. Знаешь, это когда все стоят с пластиковыми стаканчиками и делают вид, что рады.
— А ты не рада? — прищурилась Светка.
— Я рада, что завтра не на работу, — сказала Надежда и сделала осторожный глоток. — Остальному я не очень рада.
Светка хмыкнула.
— У нас главбух разрыдалась, потому что ей подарили сертификат в магазин посуды, а она хотела в косметику. Я в этот момент считала премии и думала: если ещё один человек скажет слово «тимбилдинг», я брошу в него калькулятор.
Они обе засмеялись. Смех вышел коротким, но настоящим — как будто в груди щёлкнуло и отпустило.
— Премии большие? — спросила Надежда.
— Не спрашивай, — отмахнулась Светка. — Хватит на пару походов в супермаркет. Зато директор сказал, что главное — не деньги, а коллектив.
— У нас главное — миссия компании, — сказала Надежда. — Миссия, представляешь.
Они снова рассмеялись, и усталость на минуту отступила, не навсегда — просто дала место воздуху.
— А ты чего такая… — Светка посмотрела внимательнее. — У тебя глаза как у человека, который неделю вытаскивал чужие дела из болота.
Надежда пожала плечами.
— Работа, дом, мама. У неё давление скачет. Сегодня заехала на минуту, а ушла с чувством, что должна ещё три жизни сверху.
— Они стареют, — тихо сказала Светка. — Им страшно. Они цепляются за нас, как за поручень.
— Я понимаю, — ответила Надежда. — Но иногда кажется: если ещё один человек скажет мне «надо», я начну кричать.
Светка кивнула.
— Здесь можешь кричать. Соседи привыкли.
— Я не умею, — усмехнулась Надежда. — Я же приличная женщина сорока четырёх лет.
— Приличные тоже иногда орут, — сказала Светка. — Хотя бы мысленно.
Они замолчали. За окном светил фонарь, и на подоконнике мигала гирлянда — ровно, без истерики.
— Ты ёлку уже нарядила? — спросила Надежда, чтобы отвлечься.
— Вчера, — кивнула Светка. — Сын по видеосвязи командовал из общаги: «Мам, повыше, это же композиция». Сидит в своём свитере и делает вид, что взрослый.
— Соскучилась?
— Конечно, — просто сказала Светка. — Но и радуюсь за него. Они завтра в общаге встречают, представляешь. Без родителей, без тазиков.
Надежда улыбнулась — и вдруг почувствовала, как слово «взрослые» в этих разговорах всё чаще звучит странно. Взрослые дети, взрослые проблемы, взрослая усталость.
— Ты боишься старости? — спросила она неожиданно даже для себя.
Светка подумала.
— Я боюсь не старости, — сказала она. — Я боюсь остаться одной. Не в смысле без мужчины. А вообще. Чтобы все разъехались, разошлись, а я останусь на кухне и буду слушать, как дом живёт без меня.
Надежда молча кивнула.
— А ты? — спросила Светка.
Надежда чуть сжала кружку.
— Я боюсь, что не выдержу, — сказала она. — Что однажды просто не смогу тянуть дальше. Маму, работу, дом, сына, праздники. И никто не заметит.
Светка посмотрела на неё прямо.
— Я замечу, — сказала она тихо. — Я же рядом.
Надежда отвернулась, чтобы не расплакаться. Она не любила плакать при людях — даже при Светке. Но от этой простоты в горле поднялось горячее.
— Налей ещё, — сказала она и протянула кружку.
Светка встала, разлила глинтвейн и вернулась.
— Расскажи лучше про твоего начальника, — сказала она. — Он всё ещё считает, что ты должна отвечать ночью?
— Он считает, что у меня нет жизни, — усмехнулась Надежда. — Вчера в одиннадцать прислал задачу и написал: «На утро». Я не ответила. Утром пришла и сказала, что у меня есть семья и я не могу сидеть с ноутбуком круглосуточно.
— И что он?
— Сказал, что разочарован, — сказала Надежда и пожала плечами. — Я ответила, что мне жаль. И всё. Потом весь день думала, не сошла ли я с ума. Раньше бы я села и сделала.
Светка улыбнулась.
— Поздравляю. У тебя начался возраст, когда можно говорить «нет».
— С опозданием лет на двадцать, — фыркнула Надежда.
— Зато теперь осознанно, — сказала Светка. — Я вот сегодня отказалась печь торт на корпоратив. Они привыкли, что я каждый год пеку. А я сказала: «Я устала». И знаешь что? Мир не рухнул.
Они снова рассмеялись. Смех стал легче.
Потом разговор перескочил на подарки и мам. Светка жаловалась, что не знает, что дарить своей, потому что у той «всё есть и ничего не нужно». Надежда рассказывала, как сын заказал дорогие наушники и «что-нибудь вкусное», а муж попросил набор инструментов — хотя в кладовке уже лежат два.
— А тебе что подарят? — спросила Светка.
Надежда задумалась.
— Мама, скорее всего, полотенца. Муж скажет: «Купи сама, что хочешь». Сын, может, напишет мне что-то смешное. Он иногда так делает.
— А ты сама себе что подаришь? — не отставала Светка.
Надежда замолчала. Подарки у неё всегда были в графике для других.
— Не знаю, — честно сказала она. — Может, день тишины. Чтобы никто ничего не спрашивал и не просил.
— Это не подарок, это редкий зверь, — хмыкнула Светка. — Но хотя бы вечер мы уже устроили. Вот как сегодня.
— И без тазика, — добавила Надежда.
— Тазик завтра догонит, — сказала Светка. — У меня тоже оливье будет, не переживай.
Время текло незаметно. Они то болтали, то молчали, и молчание было не тяжёлым — просто спокойным. Светка пару раз вставала помешать глинтвейн. Надежда помогала: мыла нож, перекладывала сыр, как будто это тоже было способом перестать быть «многозадачной» хотя бы на полтора часа.
В какой-то момент Надежда поймала себя на том, что спина перестала ныть, а голова — гудеть. Она сидела, поджав ноги на стуле, и впервые за день ей не нужно было никуда бежать. Светка рассказывала про коллегу, которая в сорок пять решила уйти из бухгалтерии и открыть цветочный киоск, и возмущалась, как та не боится.
— А ты бы решилась? — спросила Надежда.
— На киоск — нет, — ответила Светка. — Я цифры люблю. Они меня успокаивают. А ты бы решилась сменить работу?
Надежда покачала головой.
— Я боюсь, — сказала она. — Даже думать боюсь. Кажется, что уже поздно.
— Не поздно, — отмахнулась Светка. — Просто ты выжата. Когда человек выжат, ему всё кажется невозможным.
Надежда задумалась. Может, дело и правда не в возрасте, а в том, что она годами бежит без остановки. Сегодняшний вечер был как короткая передышка на лестнице, когда поднимаешься с сумками: постоять, перевести дыхание — и идти дальше, но уже не так вслепую.
— Помнишь, как мы познакомились? — спросила она.
— Конечно, — усмехнулась Светка. — Ты тогда в сад за сыном пришла, а я на лавочке ревела, потому что мой не хотел уходить домой.
— А я подумала, что ты истеричка, — призналась Надежда.
— А я подумала, что ты заносчивая, — парировала Светка. — Стоишь вся в костюме и говоришь воспитательнице: «Мы опаздываем».
— Я тогда правда везде опаздывала, — сказала Надежда.
— А потом ты призналась, что не умеешь варить суп, — напомнила Светка. — И я поняла, что ты нормальная.
Они улыбнулись. За эти годы было многое: детские дни рождения, болезни, разъезды, ссоры из-за ерунды. Они могли не созваниваться неделями, но потом одна писала другой: «Ты дома?» — и всё снова становилось на место.
— Спасибо, что позвала, — вдруг сказала Надежда.
Светка махнула рукой.
— Я тебя не спасаю, — сказала она. — Мне самой надо было выдохнуть. Если бы ты не пришла, я бы сидела и ела сыр одна. Это было бы уныло.
— Сыр вдвоём веселее, — согласилась Надежда.
Телефон на столе завибрировал. Надежда взяла его: сын написал «Ма, всё норм. Я поел. Когда будешь?» и прилепил смайлик.
Она ответила: «Через часик. Не ложись поздно» и убрала телефон в сумку.
— Контролёр? — улыбнулась Светка.
— Да. — Надежда фыркнула. — Сидит дома и проверяет мать.
— Ну правильно, — сказала Светка. — А то вдруг мать пустится во все тяжкие.
— Мать пустилась на кухне у подруги, — усмехнулась Надежда. — Страшное дело.
Час пролетел быстро. Глинтвейн закончился, фрукты почти доели. Светка посмотрела на часы.
— Тебе пора, — сказала она. — А то твой контролёр начнёт писать чаще.
Надежда кивнула, но встала не сразу. Внутри было тихо. Не пусто — именно тихо.
— Если тебе завтра станет совсем тошно от гостей, — сказала она, надевая пуховик, — пиши. Я буду мысленно рядом.
— Ты тоже, — ответила Светка. — Если захочешь сбежать от салатов — приходи. У меня всегда найдётся сыр.
Они обе засмеялись. На прощание обнялись коротко, по-домашнему — без спектаклей и пафоса. Надежда вышла на площадку и пошла вниз.
На улице стало холоднее, снег усилился, фонари размывались в белой пелене. Она шла домой тем же маршрутом, но уже медленнее. Завтрашний список дел никуда не делся: мама, шарики, гости, салаты. Но под всем этим появилось маленькое устойчивое чувство, будто внутри поставили невидимую подпорку.
«Я не одна», — подумала она. Без лозунгов. Просто как факт.
У подъезда она достала телефон и написала Светке: «Я дошла. Спасибо за вечер».
Ответ пришёл почти сразу: «И тебе спасибо. Давай сделаем это традицией. Вечер перед праздником — наш».
Надежда улыбнулась и вошла в подъезд.
Дома было тепло. В прихожей валялись кроссовки сына. На кухне её ждали накрытая тарелка и немытая посуда, которую она не успела добить до ухода. Из комнаты снова гудел компьютер.
— Ма, ты пришла? — крикнул сын.
— Пришла, — ответила она, разуваясь. — Я сейчас.
Она прошла на кухню, поставила сумку на стул. Открыла холодильник, чтобы убрать сыр, который Светка дала с собой в маленьком контейнере. Рядом стоял большой контейнер с оливье для завтрашнего стола. Надежда на секунду задумалась и переложила пару ложек в маленькую миску.
— Это на утро, — сказала она вслух, хотя на кухне никого не было. — Только для нас двоих.
Она закрыла миску крышкой и поставила на полку. Потом выключила свет, оставив только слабый огонёк на вытяжке, и пошла в комнату к сыну.
Вечер перед праздником заканчивался. Завтра всё снова закрутится. Но сейчас, в этой обычной квартире, среди посуды и мандаринов, ей стало чуть легче дышать. И этого было достаточно.
Спасибо, что читаете наши истории
Если вы увидели в этой истории что-то своё, напишите об этом в комментариях — мы ценим такую откровенность. Поделитесь текстом с теми, кому он может понравиться. При желании поддержать наш авторский труд можно через кнопку «Поддержать». Спасибо каждому, кто уже откликнулся и помогает нам. Поддержать ❤️.