Кнопка «Отправить» на сайте студии была маленькая, а ладонь у Нины вспотела так, будто она держала не мышку, а чужую руку. В анкете она честно написала: «55 лет. Опыт — школьные утренники, читала на собраниях». В графе «цель» сначала набрала «для себя», стёрла, набрала «хочу научиться говорить вслух», и только тогда нажала.
Через минуту пришло письмо с адресом и временем пробного занятия. Нина закрыла ноутбук, будто это могло отменить сделанное, и пошла на кухню. Там стояла гора посуды, на плите остывал суп. Она автоматически потянулась к губке, но остановилась.
— Потом, — сказала она вслух, и от собственного голоса ей стало неловко, как будто кто-то услышал.
О студии она никому не сказала. На работе в бухгалтерии и так хватало разговоров: кто кому что сказал, кто на кого посмотрел. Дома — сын, муж, свекровь по телефону, всё привычное, требующее. Нина боялась, что если произнесёт: «Я иду в студию сценической речи», — то сразу начнутся вопросы, шутки, советы. А хуже всего — сочувственное: «Ну ты чего, тебе это зачем». Она сама себе так говорила много лет.
В назначенный вечер Нина вышла из метро и долго искала нужный дом, хотя адрес был понятный. Она шла медленно, проверяя сумку: паспорт, блокнот, бутылка воды. На лестнице в подъезде было тесно, кто-то спускался с коляской, Нина прижалась к стене, пропуская. Сердце стучало так, будто она опаздывала на экзамен.
Студия оказалась на втором этаже, за дверью с табличкой «Творческая мастерская». В коридоре стояли стулья, на стене висели афиши прежних показов. Нина сняла пальто, повесила на крючок, поправила волосы в зеркале. Ей показалось, что на висках слишком заметна седина, и она машинально пригладила её, будто могла спрятать.
В аудитории было человек десять. Кто-то смеялся, кто-то листал распечатки. Руководительница, невысокая женщина с короткой стрижкой, представилась Татьяной Сергеевной и попросила всех встать в круг.
— Сегодня пробуем голос. Не громкость, а опору, — сказала она. — Дышим. Не извиняемся.
Слово «не извиняемся» ударило Нину в грудь. Она поймала себя на том, что уже готова сказать: «Я тут ненадолго, просто посмотреть». Но вместо этого молча встала в круг.
Первое упражнение было простым: вдох, длинный выдох на «ссс», потом на «жжж». Нина старалась не смотреть по сторонам, но всё равно замечала: рядом стояла девушка лет двадцати с яркими ногтями и идеальной осанкой, дальше — мужчина в спортивной кофте, уверенно расправляющий плечи. Нина чувствовала себя чужой, как на чужом празднике.
— Теперь каждый назовёт своё имя и скажет одну фразу, — продолжила Татьяна Сергеевна. — Любую. Только не шёпотом.
Когда очередь дошла до Нины, язык прилип к нёбу.
— Нина, — сказала она и тут же добавила: — Извините, я…
— Стоп, — мягко, но твёрдо остановила руководительница. — Вот это слово мы сегодня не используем. Скажите ещё раз. Просто имя.
Нина сглотнула.
— Нина.
И вдруг услышала: голос не такой тонкий, как ей казалось. Он был низкий, чуть хриплый, но живой. От этого стало страшнее и легче одновременно.
После занятия Татьяна Сергеевна подошла к ней.
— Приходите на курс, — сказала она. — У вас есть тембр. И привычка прятаться. С этим и будем работать.
Нина кивнула, будто это было про кого-то другого. На улице она достала телефон, чтобы написать мужу, что задержится, и долго выбирала слова. В итоге отправила короткое: «Буду позже, занятие». Не уточнила какое.
На следующей неделе начались регулярные репетиции. Нина распечатала текст, который предложили для первого выступления: отрывок из современной прозы, короткий монолог о женщине, которая учится говорить «нет». Нина читала его дома на кухне, пока кипела вода для макарон, и всё время сбивалась. То забывала строку, то проглатывала окончания. Она злилась на себя, будто на непослушного ребёнка.
— Ты чего там бормочешь? — спросил сын, заглянув на кухню.
Нина вздрогнула и быстро закрыла лист.
— Ничего. По работе.
Слово «работа» было привычной ширмой. Ей стало стыдно, что она прячется от собственного сына, но признаться было ещё страшнее.
На репетиции Татьяна Сергеевна ставила их к микрофону по очереди. Микрофон был на стойке, с проводом, который тянулся к колонке. Нина боялась его почти так же, как людей. Она представляла, что сделает шаг, и звук её голоса разнесётся по комнате, подчеркнёт каждую дрожь.
— Не тянитесь к микрофону, — сказала руководительница. — Пусть он тянется к вам. Стоим ровно. Дышим в спину.
Нина попробовала. Сначала получалось плохо: плечи поднимались, дыхание сбивалось. Она слышала, как рядом молодая девушка читает легко, будто разговаривает с подругой. Нина ловила себя на мысли: «Мне поздно. Я смешная». И тут же начинала мысленно оправдываться.
После репетиции к ней подошла женщина примерно её возраста, в сером свитере, с аккуратным хвостом.
— Вы хорошо держите паузы, — сказала она. — Я Света. Тоже боялась микрофона, думала, он меня разоблачает.
Нина улыбнулась впервые за вечер.
— А он правда разоблачает, — тихо сказала она.
— Да, — согласилась Света. — Но не так, как мы думаем.
Они вместе вышли на улицу, дошли до остановки. Света рассказывала, что работает в поликлинике, что пришла сюда после тяжёлого года, когда всё внутри стало как будто ватным. Нина слушала и чувствовала, как в ней что-то оттаивает. Не дружба сразу, а возможность не быть одной.
Через пару занятий случилась неприятная реплика. Нина читала свой отрывок, стараясь держать дыхание. В середине текста она запнулась на слове, которое дома знала наизусть, и замолчала. В комнате повисла пауза.
— Ну, память уже не та, — хмыкнул мужчина в спортивной кофте, не громко, но так, что услышали.
Нина почувствовала, как лицо заливает жар. Она хотела сказать что-то резкое, но вместо этого автоматически улыбнулась, как привыкла.
— Да, бывает, — пробормотала она.
Татьяна Сергеевна подняла руку.
— Бывает у всех, — сказала она. — И у молодых тоже. Здесь мы не комментируем возраст. Мы работаем.
Мужчина пожал плечами, будто ничего не произошло. А Нина стояла и думала, что её привычка улыбаться в ответ на уколы — это тоже часть её голоса. Точнее, его отсутствие.
Дома в тот вечер она открыла текст и снова читала, пока муж смотрел новости. Он спросил:
— Ты что, стихи учишь?
Нина замерла. В горле пересохло.
— Нет. Это… я записалась на занятия. Там выступление будет.
Муж оторвался от экрана, посмотрел на неё внимательно.
— Выступление? — переспросил он без насмешки.
Нина ждала шутки, но он только кивнул.
— Ну… если тебе надо, иди. Только не загоняйся.
Слова были простые, без восторга, но Нина вдруг ощутила поддержку именно в этой будничности. Не «ты молодец», не «я горжусь», а разрешение не оправдываться.
Подготовка шла тяжело. Нина ставила будильник на полчаса раньше, чтобы успеть сделать дыхательные упражнения, пока дом ещё спит. Она стояла у окна, ладони на рёбрах, считала вдохи. Иногда кашляла, иногда смеялась над собой. В блокноте появлялись пометки: «не зажимать челюсть», «пауза после «нет»», «смотреть в зал, а не в пол».
Однажды на репетиции Татьяна Сергеевна попросила их представить, что в первом ряду сидит человек, которому они хотят сказать свой текст.
Нина сразу увидела свекровь. Потом — начальницу. Потом — себя в зеркале, с той улыбкой, которой она прикрывала всё. От этого у неё дрогнули руки.
— Не надо всем, — сказала руководительница, заметив её состояние. — Выберите одного. И говорите ему.
Нина выбрала себя. Это было странно и страшно, как будто она впервые признала, что тоже человек в первом ряду.
День выступления пришёл слишком быстро. Нина проснулась рано, хотя будильник ещё не звенел. В животе было пусто и холодно. Она встала, тихо прошла на кухню, налила воды, выпила маленькими глотками. Текст лежал на столе, сложенный вдвое. Она развернула его, пробежала глазами и вдруг поняла, что не помнит середину. Не то чтобы совсем, но как будто там была белая полоса.
Она села, прижала ладони к вискам.
«Я не выйду», — подумала она. Эта мысль была такой сладкой, как обещание спасения. Можно сказать, что заболела. Можно придумать срочное дело. Никто не умрёт.
Но тут в комнате появился муж, сонный.
— Ты чего так рано? — спросил он.
Нина посмотрела на него и неожиданно сказала правду.
— Мне страшно. Я боюсь, что забуду.
Он почесал затылок, подошёл, взял со стола лист.
— Давай прочитай мне, — сказал он. — Как получится.
Нина хотела отказаться, но уже стояла. Она читала тихо, сбиваясь, иногда останавливаясь. Муж не перебивал. Только в одном месте, где она снова начала извиняться, поднял брови.
— Ты же там учишься не говорить это слово, — сказал он.
Нина усмехнулась.
— Да. Вот видишь, даже дома не получается.
— Получится, — ответил он и вернул лист. — Ты же всё равно пойдёшь.
В студии перед выступлением было тесно. В коридоре шуршали пакеты с костюмами, кто-то поправлял воротник, кто-то повторял текст шёпотом. Нина держала свою распечатку в папке, чтобы не помять. Пальцы были холодные, хотя в помещении было тепло.
Света подошла к ней, протянула бутылку воды.
— Глотни. И не читай сейчас, — сказала она. — Сейчас уже поздно учить. Сейчас надо дышать.
Нина кивнула и убрала папку в сумку. Сумку поставила на стул у стены, застегнула молнию. Ей важно было знать, что вещи на месте, что есть точка, к которой можно вернуться.
В зале было около пятидесяти человек. Небольшая сцена, чёрный занавес, два прожектора, от которых свет резал глаза. Микрофон стоял посередине. Нина вышла на край кулисы, посмотрела на зал и сразу пожалела. Лица сливались, но она различила пару знакомых: муж сидел ближе к проходу, рядом с ним — сын, неожиданно пришедший, и это ударило по ней волной нежности и паники.
— Я не могу, — прошептала она Свете.
— Можешь, — ответила Света так же тихо. — Смотри на меня. Я буду сбоку.
Татьяна Сергеевна подошла, положила ладонь Нине на плечо.
— Ты не обязана быть идеальной, — сказала она. — Ты обязана быть живой. Вышла, вдохнула, сказала первую фразу. Дальше текст тебя сам поведёт.
Нина закрыла глаза. Во рту пересохло, язык казался чужим. Она сделала вдох, как учили, не поднимая плечи, и почувствовала, как воздух упирается в рёбра. Это было не волшебство, а физика, но именно она держала.
Её объявили. Нина вышла. Пол под ногами был твёрдый, чуть скользкий. Она подошла к микрофону, остановилась на расстоянии ладони. Свет бил в лицо, зал стал темнее, и это неожиданно помогло: меньше видно, меньше чужих глаз.
Она открыла рот и на секунду не смогла начать. В голове вспыхнула пустота. Нина увидела в первом ряду мужа, его руки на коленях, спокойное лицо. Увидела сына, который смотрел не на телефон, а на неё. И вдруг поняла, что они не ждут от неё безупречности. Они просто здесь.
— Я привыкла говорить тихо, — произнесла Нина первую фразу. Голос дрогнул, но прозвучал.
Дальше пошло. Она не помнила каждое слово заранее, но фразы цеплялись одна за другую. В одном месте она всё-таки перепутала порядок, и на секунду сердце провалилось. Нина остановилась, вдохнула и сказала следующую мысль так, как помнила. Никто не вскрикнул, не засмеялся. В зале было тихо, и эта тишина не давила, а слушала.
Когда она дошла до строки «нет», она сделала паузу, как отмечала в блокноте. И впервые не улыбнулась, чтобы смягчить. Просто сказала.
В конце она отступила на шаг, не забыв, что микрофон остаётся на стойке, и руки не надо прятать. Ладони дрожали, но она держала их открыто. Поклонилась коротко.
Аплодисменты были не бурные, но тёплые, живые. Кто-то сказал «спасибо» вслух, и Нина услышала это отчётливо, как будто слово было адресовано лично ей.
За кулисами она прислонилась к стене. Колени были мягкие, как после долгого подъёма по лестнице. Света обняла её быстро, по-дружески.
— Ты вышла, — сказала она.
Нина кивнула. Ей хотелось плакать, но слёз не было. Было другое чувство: будто она наконец заняла место, которое всегда обходила стороной.
После выступления они ещё долго собирались. Кто-то искал свои вещи, кто-то фотографировался. Нина подошла к стулу у стены, где оставила сумку, проверила молнию, достала папку. Лист с текстом был чуть помят, угол загнулся. Она провела пальцами по бумаге и вдруг поняла, что не хочет выкидывать его сразу. Пусть будет как доказательство, что это случилось.
Муж и сын подошли к ней в коридоре.
— Нормально было, — сказал сын, стараясь говорить равнодушно, но глаза у него светились. — Даже интересно.
Муж кивнул.
— Ты звучала. Не как на кухне.
Нина рассмеялась коротко.
— На кухне я всё время тороплюсь, — сказала она. И добавила, прежде чем успела испугаться: — Я хочу продолжать.
Они вышли на улицу. Нина застегнула пальто, поправила шарф. Внутри всё ещё дрожало, но дрожь была не от страха, а от того, что тело помнит: она сделала шаг.
На следующий день Нина пришла в студию раньше начала курса. В коридоре было пусто. Она подошла к столу администратора, где лежали бланки, и написала заявление на следующий уровень. В графе «цель» она не стала искать правильные слова. Написала просто: «Говорить».
Когда Татьяна Сергеевна вышла из кабинета, Нина подняла глаза.
— Я остаюсь, — сказала она.
— Хорошо, — ответила руководительница. — Тогда выбирайте новый текст.
Нина взяла предложенную папку, прижала к груди. И, уходя в аудиторию, поймала себя на том, что не произнесла ни одного оправдания. Это было маленькое, почти незаметное изменение, но оно звучало внутри громче любых аплодисментов.
Ваше участие помогает выходить новым текстам
Спасибо, что провели с нами это время. Поделитесь, пожалуйста, своим взглядом на историю в комментариях и, если не сложно, перешлите её тем, кому она может понравиться. Поддержать авторов можно через кнопку «Поддержать». Мы от всего сердца благодарим тех, кто уже помогает нашему каналу жить и развиваться. Поддержать ❤️.