Три заявления легли на стол почти одновременно — сначала Вострикова, потом Гущиной, потом Полины из бухгалтерии, которая числилась в финансовом блоке, но сидела за перегородкой и считала это достаточным основанием, чтобы отпуск согласовывали с Натальей Сергеевной.
Востриков просил с четвёртого по двадцать третье июля. Гущина — с восьмого по двадцать второе. Полина — с восемнадцатого по тридцать первое.
Все три заявления были написаны от руки, аккуратно, с датами и подписями, как будто аккуратность могла заменить свободные места в графике.
Наталья Сергеевна разложила их рядом, как карты в пасьянсе, и посмотрела на стол. Потом взяла ручку и поставила входящий номер на каждом.
Востриков заглянул в дверь почти сразу — видимо, ждал в коридоре.
— Наталья Сергеевна, я понимаю, что июль сложный. Но у нас путёвка. Куплена в феврале, невозвратная. Чек есть.
— Слышу тебя, Дима. Я посмотрю.
— Если откажете, мы реально теряем деньги.
— Я сказала: посмотрю. Иди работать.
Он ушёл. На его месте почти сразу возникла Гущина — Тамара Иннокентьевна, пятьдесят три года, двадцать лет в организации, человек с таким взглядом, от которого собеседник начинал вспоминать, в чём именно виноват.
— Внук, — сказала она без предисловий. — Сестра берёт его на дачу в Псковскую область, зовёт меня. Это раз в году. Он растёт. Через пару лет ему будет не до бабушки.
— Тамара Иннокентьевна, я слышу.
— Вы каждый год так говорите. И каждый год сами за всех остаётесь. Я понимаю, это ваше дело. Но честно — это расхолаживает. Зачем договариваться, если начальница всё равно закроет?
Наталья Сергеевна посмотрела на неё дольше, чем обычно.
— Договоримся. Не сегодня. Через два дня соберу всех.
Гущина вышла не совсем довольная, но и не победившая. Через минуту в дверь поскреблась Полина.
— Наталья Сергеевна, мне Дробышева сказала, что по отпуску надо к вам.
— Дробышева ошиблась. Твоё заявление идёт через неё, потому что ты в её штате. Замещение — у нас, поэтому мне нужно знать твои даты. Я сама с ней поговорю.
— Она сказала, что это ваша зона.
— Полина. Я поговорю с Дробышевой. Это не твоя проблема.
Полина ушла с видом человека, которого несправедливо перебрасывают между взрослыми. Наталья Сергеевна закрыла дверь и достала из ящика стола черновик графика, набросанный ещё в начале апреля.
Напротив её фамилии стоял вопросительный знак.
Не потому что она не знала, когда хочет. Она как раз знала. С десятого по двадцать девятое июля. Подруга Зина уже неделю присылала ей ссылки на туры в Черногорию, и Наталья Сергеевна каждый вечер открывала их, смотрела цены, закрывала, а утром снова открывала рабочую таблицу, где у всех были даты, а у неё — вопросительный знак.
Она взяла ручку, поднесла к бумаге и убрала обратно.
Сначала надо было разобраться с остальными.
Дробышева перезвонила сама, раньше, чем Наталья Сергеевна успела набрать её номер.
— Наташ, я понимаю, что Полина моя сотрудница. Но она физически у тебя сидит. Если ты не согласуешь, я не могу подписать.
— Ира, она в твоём штате. Замещение — у меня. Это разные вещи. Я скажу тебе даты, которые подходят отделу, ты подпишешь.
— Только не в первую неделю июля. У меня там квартальный отчёт.
— Полина просит с восемнадцатого. Твою первую неделю это не трогает.
— Тогда нормально. Но ты мне письмом пришли, чтобы потом никто не вспоминал.
— Пришлю.
Наталья Сергеевна повесила трубку и открыла таблицу в компьютере. Июль был расчерчен по неделям. Её строка пустовала.
Серебрякова — молодая, год как пришла после университета, вела внутреннюю документацию и делала это хорошо — постучала и вошла с папкой.
— Наталья Сергеевна, реестры по маю. И Дробышева просила напомнить про Полину.
— Уже решила. Оставь папку.
Серебрякова положила папку, но не ушла.
— Можно спросить?
— Спрашивай.
— Я видела черновик графика на доске. У всех даты, даже у меня. А у вас — вопросительный знак. Это значит, что вы опять в июле останетесь?
Наталья Сергеевна посмотрела на неё внимательнее, чем обычно смотрела на сотрудников с простыми вопросами.
— Это значит, что я ещё не решила.
— Вы снова себя вычёркиваете. Я не в смысле критики. Просто вижу.
— Ты второй человек сегодня, кто говорит мне о справедливости.
— Может, стоит послушать?
Наталья Сергеевна не ответила. Серебрякова поняла, что дальше лучше не давить, и вышла.
Вечером Наталья Сергеевна позвонила Зине.
— Ты всё ещё смотришь Черногорию?
— Смотрю. А ты всё ещё делаешь вид, что не смотришь?
— В июле у меня отдел разбегается.
— Наташ, они взрослые люди. Справятся.
— Я знаю.
— Но не веришь?
Наталья Сергеевна молчала. На ноутбуке перед ней была открыта вкладка с отелем у моря. Не роскошным, не «мечта на всю жизнь», а нормальным: чистые номера, завтраки, до пляжа пять минут пешком. Ничего героического. Просто место, где две недели никто не спросит, где лежит папка с входящими договорами.
— В августе уже дороже, — сказала она.
— На три тысячи. Я проверяла. Но в июле удобнее. С десятого по двадцать девятое ещё есть нормальный вариант. Потом хуже.
— Я поняла.
— Ты не поняла, ты опять считаешь, как всем будет удобно.
После звонка Наталья Сергеевна ещё минут двадцать смотрела варианты. Ничего не купила. Но даты — десятое и двадцать девятое — записала на маленьком листке и убрала в ящик.
На следующий день она пришла раньше всех, достала чистую таблицу и рядом со своей фамилией написала: «10–29 июля». Посмотрела. Не вычеркнула.
В десять часов собрала всех в переговорной. Семь человек, считая Полину, вопрос которой с Дробышевой был накануне закрыт письмом.
— Одна повестка, — сказала Наталья Сергеевна, раскладывая таблицу так, чтобы всем было видно. — Летний график. Хочу, чтобы мы договорились сегодня. И чтобы не было ощущения, что кто-то получил своё потому, что громче попросил.
— А вы сами? — спросила Гущина сразу.
— Я — с десятого по двадцать девятое июля.
Востриков переложил ручку с места на место.
— Вы впервые в июле берёте. За всё время, что я здесь.
— Это к делу не относится. Смотрите таблицу.
Она развернула лист. Её отпуск стоял синим — просто потому, что синяя ручка лежала ближе.
— Нам нужно, чтобы в любой момент июля в отделе было не меньше трёх человек, способных закрыть текущие задачи. Три — минимум. Востриков, у вас путёвка с четвёртого по двадцать третье. Тамара Иннокентьевна — с восьмого по двадцать второе. Полина — с восемнадцатого по тридцать первое. Петрова хотела конец июля, но заявление не подала. Катя, вы хотели с двадцать пятого?
Петрова, которая до этого сидела с видом человека, не ожидающего ничего хорошего, чуть выпрямилась.
— С двадцать пятого июля по восьмое августа. Но я решила, что всё равно не пройдёт.
— Заявление подаётся, а не угадывается. Пишите сегодня. С двадцать пятого по восьмое у вас получается нормально. Фомичёв вас замещает?
Фомичёв поднял голову.
— Я разберусь с её участком. Процесс знаю.
— Хорошо. Фомичёв сам в отпуск когда?
— В сентябре. Дача. Июль не нужен.
— Фёдоров?
— Я в июле на месте, — сказал Фёдоров. — Ремонт.
— Отлично. Тогда первая неделя июля: я, Фёдоров, Фомичёв, Петрова, Полина. Востриков уходит четвёртого, но до девятого я ещё здесь. Вторая и третья недели: меня нет, Вострикова нет, Гущиной нет. Остаются Фёдоров, Фомичёв, Петрова, Полина, Серебрякова. Пять человек. С восемнадцатого уходит Полина, но к этому моменту двадцать третьего возвращается Востриков, двадцать второго — Гущина. Четвёртая неделя закрывается.
— На бумаге красиво, — сказала Гущина. — А квартальные акты?
Вот тут Наталья Сергеевна замолчала.
Востриков тоже замолчал. Потом поднял глаза.
— Я хотел сам сказать. Акты за второй квартал у меня. Там согласование с юристами и подписи до пятого июля. Если я ухожу четвёртого, а вы десятого, то формально вы ещё на месте. Но если я не подготовлю до третьего, после меня всё повиснет.
— Почему это не прозвучало вместе с заявлением? — спросила Наталья Сергеевна.
Востриков посмотрел на ручку.
— Думал успеть.
— Дима, «думал успеть» — это не план. Это надежда.
В переговорной стало тише.
Раньше Наталья Сергеевна в такой момент сказала бы: «Ладно, оставляй, я посмотрю сама». Потом осталась бы вечером, подняла бы старые письма, сверила бы суммы, дозвонилась бы юристам. Потом в отпуск пошла бы с задержкой или вообще не пошла бы. Все бы сказали: «Спасибо, Наталья Сергеевна». И на следующий год принесли бы новые заявления.
Она посмотрела на Вострикова.
— Слушайте решение. До третьего июля к двенадцати часам у меня на столе полный пакет актов. Не черновик. Не «там почти всё». Полный пакет с визами юристов, где они нужны. Фёдоров подключается сегодня, чтобы знать состав документов. Если к третьему числу пакет готов — я подписываю до пятого, спокойно сдаю дела Серебряковой и ухожу десятого. Если не готов — вы перед отпуском пишете служебную записку, что не успели подготовить документы в срок, и передаёте Фёдорову не готовый участок, а не мне.
Востриков покраснел.
— Это как-то жёстко.
— Это рабоче.
— Но юристы могут задержать.
— Тогда сегодня идёте к юристам и не словами «когда-нибудь», а письмом с датой. Копию мне. Если задержат они — будет видно. Если задержите вы — тоже будет видно.
Гущина смотрела в таблицу с явным интересом. Полина перестала крутить ручку. Серебрякова сидела прямо, не поднимая глаз, но Наталья Сергеевна видела, что она слушает каждое слово.
— Значит, я с четвёртого всё равно ухожу? — спросил Востриков.
— Если путёвка куплена и заявление согласовано — уходите. Но хвосты не оставляете на «Наталья Сергеевна разберётся». Так больше не будет.
Востриков ничего не ответил. Это было не согласие, но уже и не спор.
— Дальше, — сказала Наталья Сергеевна. — Тамара Иннокентьевна, у вас восьмое — двадцать второе. Подтверждаете?
— Подтверждаю.
— Полина — восемнадцатое — тридцать первое. Подтверждаете?
— Да.
— Петрова — двадцать пятое июля — восьмое августа. Пишите заявление сегодня. Фомичёв замещает.
— Напишу.
— Серебрякова берёт оперативное ведение отдела на время моего отпуска. Не всё подряд, а то, что входит в текущий поток. Фёдоров — технические решения и спорные вопросы. Мой телефон — только для реальной аварии. Не для уточнения, где лежит папка с договорами. Папка с договорами — архивный шкаф, третья полка, «2024, входящие». Запомните, пожалуйста, все сразу.
Фёдоров коротко кивнул. Гущина усмехнулась, но без злости.
— Всё серьёзно, — сказал Востриков.
— Да, — сказала Наталья Сергеевна. — Серьёзно. Жду от каждого письмо до конца дня: даты отпуска, замещающий, открытые задачи, которые надо передать. Не устно. Письмом.
Совещание закончилось не так гладко, как обычно. Люди поднялись, зашумели, кто-то сразу стал обсуждать с Фомичёвым участок Петровой, Полина звонила Дробышевой прямо из коридора. Востриков задержался у двери.
— Наталья Сергеевна, я акты начну сегодня.
— Хорошо.
— Я не хотел на вас скидывать.
Она посмотрела на него.
— Хотели или нет — не главное. Важно, чтобы не скинули.
Он кивнул и вышел.
Серебрякова осталась последней.
— Вы поставили себе даты.
— Поставила.
— И не сдвинули.
— Пока нет.
— Он может не успеть.
— Может. Тогда это будет его неуспевание, а не мой отменённый отпуск.
Серебрякова впервые за день улыбнулась.
— Это звучит правильно.
— Это звучит страшно, Аня. Правильно будет потом, если сработает.
После обеда на почту начали приходить письма. Фомичёв прислал список задач Петровой, сухой и короткий. Полина — подтверждение от Дробышевой. Гущина — своё заявление с фразой «замещение по текущим вопросам согласовано». Востриков молчал до четырёх.
В четыре двадцать пришло письмо от юристов, в копии был Востриков. Тема: «Срочное согласование актов за 2 квартал, срок до 03.07». Наталья Сергеевна прочитала, не ответила. Пусть идёт своим ходом.
Вечером она позвонила Зине.
— Я поставила отпуск с десятого по двадцать девятое.
— Наконец-то.
— Не радуйся заранее. Есть один рабочий хвост, но я его не беру на себя.
— Это уже звучит как отпуск.
— Скидывай ссылку.
Зина скинула через минуту. Наталья Сергеевна открыла, проверила даты: вылет десятого июля утром, возвращение двадцать девятого вечером. До отъезда — больше месяца. До третьего июля — достаточно времени, чтобы Востриков перестал надеяться и начал делать.
Она оплатила тур банковской картой.
Подтверждение пришло почти сразу. Наталья Сергеевна распечатала его — не потому что обязательно нужно, а чтобы лежало. Убрала в папку «Личное», которая стояла отдельно от всех рабочих.
Потом открыла таблицу графика и аккуратно вписала в свою строку: «10–29 июля. Замещение: Серебрякова, Фёдоров». Не карандашом. Ручкой.
Через неделю, третьего июля, Востриков принёс папку в одиннадцать сорок. Лицо у него было такое, будто он сам не ожидал, что успеет.
— Полный пакет, — сказал он. — Юристы завизировали. Фёдоров смотрел.
Наталья Сергеевна открыла папку. Проверила первые листы, подписи, даты, приложения. Ошибки были две — мелкие, в номерах договоров. Исправили за полчаса. К трём часам акты были подписаны.
— Видите, — сказала она. — Успели.
Востриков усмехнулся устало.
— Теперь жена скажет, что я могу, когда меня пугают служебной запиской.
— Скажите ей, что это была не угроза, а документооборот.
Он засмеялся и ушёл.
Десятого июля Наталья Сергеевна пришла в отдел на час раньше, хотя самолёт был только вечером. Не потому что боялась, что без неё всё рухнет. Просто хотела спокойно оставить ключи от шкафа, распечатанный список контактов и записку для Серебряковой: «Аня, не берите всё на себя. Распределяйте».
Серебрякова пришла в восемь пятнадцать и сразу увидела записку.
— Это мне?
— Вам.
— А если начнут спрашивать то, что не моё?
— Отправляйте к Фёдорову. Если не его — пусть пишут мне на почту. Я отвечу после отпуска.
— После?
— После.
Серебрякова посмотрела на неё с тем самым новым выражением, которое появилось на совещании.
— Хорошо.
Востриков уже был в отпуске. Гущина тоже. Полина должна была уйти через неделю. Отдел работал: кто-то печатал, кто-то звонил, у принтера снова мигала красная лампочка с бумагой, которую никто не хотел менять.
Наталья Сергеевна прошла к своему столу. На мониторе была открыта таблица графика. Она посмотрела на свою строку. Даты стояли ровно. Не вопросительный знак, не «потом решим», не пустая клетка.
Она закрыла файл, выключила компьютер и взяла сумку.
В коридоре её догнал Фёдоров.
— Наталья Сергеевна.
Она остановилась.
— Что-то срочное?
— Нет. Хорошего отпуска.
Он сказал это так, будто произнёс производственную фразу, но Наталья Сергеевна всё равно улыбнулась.
— Спасибо.
На улице было жарко. Июль только начинался, пахло пылью, нагретым асфальтом и липой от сквера за проходной. Телефон в сумке уже дважды коротко дрогнул, но она не стала доставать его сразу. Дошла до остановки, встала в тень, потом всё-таки посмотрела.
Одно сообщение от Серебряковой: «Ключи получила. Принтер заправили. Хорошей дороги».
Наталья Сергеевна написала: «Спасибо. Дальше сами».
И убрала телефон.
Ваше участие помогает выходить новым текстам
Спасибо, что провели с нами это время. Поделитесь, пожалуйста, своим взглядом на историю в комментариях и, если не сложно, перешлите её тем, кому она может понравиться. Поддержать авторов можно через кнопку «Поддержать». Мы от всего сердца благодарим тех, кто уже помогает нашему каналу жить и развиваться. Поддержать ❤️.