Шкаф стоял у дальней стены спальни и все последние годы будто сам держал комнату. Темный, лакированный, с треснувшим зеркалом на средней дверце, он был куплен еще до их переезда в эту квартиру. Галина помнила, как Сергей тащил его с грузчиками на третий этаж, ругался вполголоса, чтобы не слышал сын, и потом неделю мазал петли машинным маслом.
После похорон шкаф сделался лишним. Не потому, что занимал место, а потому, что каждый вечер отражал в трещине пустую половину кровати.
Галина Ивановна открыла балконную дверь, хотя на улице моросило и пахло мокрой пылью. В кухне остывал чай, на табуретке лежали три пакета: один для вещей в храм, один для дачи Лене, один пока без назначения. На подоконнике стояли Сергеевы таблетки, которые она все никак не решалась выбросить. Рука тянулась к ним утром сама, будто надо было проверить, выпил он или опять сделал вид.
Сын сказал по телефону:
— Мам, не надо одной. Я в субботу приеду, разберем.
Она ответила:
— В субботу у тебя дети. Я только рубашки посмотрю.
— Ты же опять все на себе.
— Я не шкаф на себе понесу, Вить. Не волнуйся.
Она положила трубку и еще минуту смотрела на экран. Сын назывался в телефоне «Витя». Имя выбрал Сергей. Галина тогда удивилась: у него же родной брат Виктор, с которым он не виделся и о котором говорил так, будто тот умер. Сергей пожал плечами: имя хорошее, брат тут ни при чем.
Брат был жив. Он пришел на похороны.
Галина увидела его у ворот кладбища, когда уже начали раздавать людям по горсти земли. Невысокий, седой, в длинном плаще, слишком легком для апрельского ветра. Лицо у него оказалось похоже на Сергеево не чертами, а тем, как он щурился от света. Он держал шапку обеими руками, стоял в стороне и не подходил к гробу. После поминок в кафе догнал Галину у гардероба.
— Галя, — сказал он так, будто они вчера виделись. — Можно я как-нибудь зайду?
Она тогда застегивала пальто и никак не могла попасть пуговицей в петлю.
— Зачем?
— Поговорить. Все-таки я ему брат.
Рядом переминалась Лена, их дочь, красная от слез и усталости. Витя нес пакет с оставшимися пирогами. Никто не хотел еще одного разговора.
— Позже, — сказала Галина.
— Он про меня что-нибудь говорил?
Она посмотрела на его руки. Пальцы были желтые от табака, ногти чистые, аккуратно подстриженные.
— Ничего хорошего.
Виктор кивнул, как будто не удивился.
— Значит, говорил.
После этого он дважды звонил. Первый раз она не взяла. Второй раз сняла трубку и сказала, что ей некогда. Он не настаивал, только попросил не выбрасывать старые бумаги, если попадутся письма.
— Какие письма?
— Мои. Или мамины. Он, может, сохранил.
— Не знаю я ничего.
— Если найдете, позвоните. Там не для чужих.
Последние слова ей не понравились. В этой квартире чужим теперь оказался он, а не она.
Галина вытащила из шкафа Сергеев серый костюм. В нем он ходил на свадьбу Лены и потом еще один раз, когда Витя защищал диплом. На плечах остались следы от вешалки, в кармане нашлась квитанция из химчистки десятилетней давности. Она провела ладонью по лацкану и положила костюм в пакет для сына. Вещи пахли сухим табаком, хотя Сергей бросил курить еще после первого инфаркта, и мылом, которое он покупал одним и тем же куском на рынке.
Рубашки она складывала медленно. Сначала белые, потом клетчатые, потом те, что уже стыдно кому-то отдавать, но выбросить тоже неловко: с протертыми манжетами, с пятном от краски на рукаве. Внизу, за коробкой с елочными игрушками, обнаружилась фанерная полка, которой Галина раньше не видела. Она поддела ее ногтем, полка не поддалась. Пришлось взять отвертку из Сергеевого ящика.
За полкой лежал жестяной короб из-под индийского чая. Такой у них был в семидесятые, с нарисованным слоном и выцветшей красной каймой. Крышка прикипела. Галина поставила короб на кровать, села рядом и вдруг так ясно услышала Сергеев голос, что обернулась:
— Не лезь туда, Галя.
Он никогда так не говорил. Никогда не запрещал. Просто закрывал дверцу, переводил разговор, выходил на балкон. Все остальное в доме было общее: деньги в серванте, документы в верхнем ящике, ключи на гвоздике. Только левое отделение шкафа он разбирал сам.
Крышка открылась с коротким скрипом.
Внутри лежали письма, перевязанные бельевой резинкой, несколько фотографий и маленькая записная книжка в клеенчатой обложке. Бумага пожелтела по краям. На верхнем конверте было написано: «Сереже. Лично». Почерк наклонный, женский, с длинными хвостами у букв. Обратный адрес: городок в Пензенской области, улица Садовая, дом одиннадцать. Галина знала этот адрес. Там жила его мать, Анна Павловна, до самой смерти.
Она не сразу стала читать. Сначала разобрала фотографии. Два мальчика у колодца: один худой, настороженный, другой круглолицый, с поднятым подбородком. На обороте: «Сережа и Витя, 1958». Еще снимок: Анна Павловна в платке стоит между взрослыми сыновьями. Сергей смотрит в сторону, Виктор обнимает мать за плечи широко, по-хозяйски. Галина видела этот снимок однажды, в первый год брака, когда искала нитки. Сергей тогда забрал его у нее из рук и сказал:
— Старье.
Она обиделась. Не из-за фотографии, а из-за тона.
Первое письмо было от Анны Павловны. Дата: ноябрь 1976 года. Галина тогда уже ждала Лену, они жили в общежитии при заводе, и Сергей носил ей апельсины по одному, заворачивая в газету, чтобы не помялись.
«Сережа, сынок, не сердись, что опять пишу про Витю. Он приезжал на два дня. Говорит, работу нашел, на этот раз настоящую, в гараже. Деньги оставил, двадцать пять рублей. Я не взяла сначала, а он на стол положил и ушел. Ты, может, думаешь, я его оправдываю. Не оправдываю. Но сердце материнское не камень. Он все вспоминает тот день и говорит, что ты его никогда не простишь. Я ему сказала, не проси у меня дороги к брату, сам ищи».
Галина перечитала последние строки. «Тот день». О каком дне Сергей никогда не говорил?
Она сняла очки, протерла их краем халата. На кухне щелкнул холодильник. Дождь на балконе шуршал по жестяному козырьку.
Следующее письмо было уже от Виктора. Бумага в клетку, крупный уверенный почерк.
«Серега, я понимаю, что ты рвешь мои письма. Это твое право. Но это письмо прошу дочитать. Мать совсем плохая, а ты не приезжаешь. Из-за меня не приезжаешь. Я ей сказал, что ты на работе, но она не верит. Она тебя ждет. Я уеду, если надо, только приезжай. Не делай так, чтобы она думала, будто два сына живы, а у нее ни одного».
Галина отложила лист. Сергей на похороны матери ездил один. Вернулся вечером через два дня, снял пальто, сел на табуретку и долго расшнуровывал ботинки. Она тогда спросила:
— Как там?
Он ответил:
— Земля мерзлая.
И больше ничего. Ни про брата, ни про дом, ни про то, что мать до последнего звала его. Галина решила тогда: горе у человека такое, что слов нет. Теперь получалось, слова были, только он запер их в шкаф.
Письма шли не по порядку. Она разложила их на покрывале по датам, как когда-то раскладывала квитанции за квартиру. Самое раннее оказалось без конверта. Писал Виктор, видимо, из армии.
«Серый, ты не поверишь, как мне стыдно. Не перед ментами и не перед отцом, он сам всю жизнь чужое тащил с работы и считал это ловкостью. Перед тобой. Я тогда думал, что успею вернуть. Честное слово, думал. Мне казалось, взял на два дня, перекроюсь, никто не узнает. А когда Петька сказал, что у вас проверка и недостача вышла на тебя, я струсил. Вот и вся правда. Не было у меня никакой нужды такой, чтобы брата подставлять. Была дурь и страх».
Галина сидела неподвижно. В комнате вдруг стало тесно от чужой молодости.
Сергей рассказывал ей, что после техникума его не взяли на хорошее место из-за «истории». Подробностей не было. Она знала только, что он год работал грузчиком на овощебазе, потом устроился на завод через знакомого мастера и всю жизнь не мог выносить слова «проверка». Когда на работе менялись начальники, он приходил домой молчаливый, ел суп без хлеба и ночью вставал курить на кухню.
— Что за история? — спрашивала она в начале брака.
— Молодой был, дурак.
— Ты украл?
Он посмотрел так, что она пожалела о вопросе.
— Нет.
Больше она не спрашивала. У каждого, думала, есть своя заноза. Если человек не дает ее трогать, значит, больно.
Она взяла следующее письмо. Анна Павловна писала уже после смерти мужа, Сергеевого отца.
«Отец твой умер быстро, и, может, так ему легче. Перед смертью ничего не сказал. Витя был здесь, помогал с гробом, с бумагами. Я знаю, ты скажешь: он всегда появляется, когда надо выглядеть хорошим. Но он плакал во дворе, чтобы я не видела. Сережа, я не прошу тебя забыть. Только приезжай ко мне не на час и не как в контору. Дом ведь и твой».
Галина вспомнила этот дом. Она была там один раз, уже с маленькой Леной. Сергей всю дорогу в автобусе держал дочь на коленях и смотрел в окно. Мать встретила их у калитки, высокая, сухая, с лицом, где радость сразу переходила в тревогу. В доме пахло печной сажей и яблоками из подпола. Виктор тогда тоже приехал. Галина видела, как братья встретились во дворе.
— Здорово, — сказал Виктор.
Сергей кивнул.
— Мать вон ждет.
— Я к ней и приехал.
За столом Виктор шутил, рассказывал про какого-то начальника автобазы, подкладывал Лене кусочки сахара. Сергей ел картошку и ни разу не поднял на него глаз. На обратном пути Галина сказала:
— Он вроде нормальный.
Сергей тогда ответил:
— Вот это в нем самое опасное.
Она подумала, что ревнует: брат легче, разговорчивее, матери с ним проще. В семье такое бывает. Потом годы пошли один за другим, и Виктор стал в их доме запретным словом. Анна Павловна иногда звонила, поздравляла детей, спрашивала Сергея, не передумает ли он летом приехать. Он отвечал, что работа, ремонт, денег нет, потом здоровье. Галина считала это черствостью, но не вмешивалась. Между сыном и матерью жена всегда лишняя, если ее не зовут.
К вечеру она прочла почти все.
Из писем складывалось не киношное преступление, а дрянная, липкая история. В юности Сергей подрабатывал кладовщиком в кооперативном магазине при районной конторе. Виктор, старший на три года, взял у него ключ «на минуту», потому что нужно было вынести ящик импортных сапог для знакомого перекупщика. Деньги обещали хорошие. Сергей ключ не давал, но Виктор знал, где он лежит. Сапоги исчезли, проверка пришла через два дня. Виктор мог признаться, но у него уже была повестка в армию и невеста беременная, как он писал потом. Сергей молчал сначала из упрямства, потом из страха за мать. Отец велел: «Не губи старшего, у него жизнь впереди, а ты выкрутишься». Мать плакала, но тоже просила потерпеть, пока Виктор «встанет на ноги и вернет».
Ничего уголовного в итоге не случилось: недостачу покрыли, Сергея выгнали, характеристику испортили. Для чужого человека это, может, было бы небольшой бедой. Для Сергея оказалось тем местом, где в нем что-то закрыли на засов.
Виктор потом писал много. Просил встретиться, предлагал деньги, клялся вернуть все «не рублями, а как скажешь». В одном письме признавался, что женился не на той беременной девушке, потому что та уехала и ребенка, кажется, не было. В другом сообщал, что пьет. В третьем писал уже трезво, аккуратно: устроился водителем, завязал, женился, родилась дочь.
Сергей, судя по всему, не отвечал. Или отвечал редко и так, что письма Виктора становились все короче.
Последний лист был без даты. Не письмо, скорее записка, вырванная из блокнота. Почерк Сергея. Галина узнала его сразу: прямые буквы, сильный нажим, будто он не писал, а прибивал слова к бумаге.
«Витя, не приезжай. Я не хочу смотреть, как ты стараешься быть хорошим. Ты тогда взял не сапоги. Ты взял у меня дом. Мать, отца, возможность верить, когда свои говорят: потерпи. Я не желаю тебе зла. Живи как можешь. Но без меня».
Ни подписи, ни обращения дальше. Наверное, черновик. Может, он отправил такой же. Может, нет.
Галина долго держала лист на коленях. В спальне потемнело. На стекле шкафа, в трещине, отражалась ее рука, чужая, старческая, с синими венами. Она вспомнила, как Сергей в последние месяцы просил закрывать дверь в спальню, когда приходила сиделка. Не любил, чтобы его видели слабым. Даже перед ней стеснялся кашля, мокрой майки, судна под кроватью.
— Ты чего, Сереж? — говорила она. — Я с тобой сорок восемь лет.
— Вот поэтому и не надо.
Она тогда сердилась. Теперь поняла: он всю жизнь боялся оказаться в том положении, где за него решат, что он потерпит.
Телефон зазвонил в прихожей. Галина вздрогнула, письма соскользнули на пол. Она поднялась не сразу. Звонил незнакомый номер, но она уже знала, кто это.
— Да.
— Галина? Это Виктор.
Голос был глухой, с одышкой.
— Я нашла письма.
На другом конце помолчали.
— Все?
— Много.
— Он сохранил, значит.
— Сохранил.
Виктор шумно выдохнул. Где-то рядом с ним звякнула посуда или ключи.
— Можно я их заберу?
Галина посмотрела на покрывало. Письма лежали веером: мать, брат, брат, мать, опять брат. Между ними Сергеев черновик, один на всех ответ.
— Нет.
— Я понимаю, вы имеете право злиться.
— Я не злюсь.
— Тогда почему?
Она не нашлась сразу. Простого ответа не было. Не потому, что письма принадлежали ей. И не потому, что хотела наказать его. Просто отдать их Виктору означало позволить ему снова прийти и забрать то, что осталось от Сергея, уже без спроса.
— Они были у него, — сказала она. — Значит, пусть пока будут здесь.
— Галя, мне семьдесят шесть. У меня сердце. Я не для суда прошу.
— Я тоже не девочка.
Он усмехнулся, но без веселья.
— Да, конечно. Простите.
— За что именно?
Вопрос вышел резче, чем она хотела. Виктор молчал так долго, что она подумала, связь оборвалась.
— За то, что пришел поздно, — сказал он наконец. — И тогда, и теперь.
Она прислонилась плечом к стене. На обоях рядом с выключателем темнело пятно от Сергеевой ладони: он всегда опирался там, когда снимал тапочки.
— Он умер, Виктор. Ему теперь все равно, что вы скажете.
— Ему, может, и все равно. А мне нет.
— Надо было раньше.
— Надо было.
В этом согласии не было защиты, и потому разговор стал тяжелее. Галина ждала, что он начнет оправдываться: молодость, отец, обстоятельства. Тогда можно было бы положить трубку. Но Виктор только дышал в телефон.
— Вы знали, что он из-за вас к матери не ездил? — спросила она.
— Знал.
— И ничего?
— Что ничего?
— Вы жили.
— Жил, — сказал он. — Плохо, хорошо, по-всякому. А он не жил?
Галина хотела ответить, что Сергей жил честно. Работал, детей вырастил, квартиру получил, дачу поставил. Не пил, не поднимал руки, деньги приносил домой до копейки. Но в эту минуту вся его правильная жизнь показалась ей не доказательством, а стеной, которую он строил и сам за ней мерз.
— Не знаю, — сказала она.
Виктор тихо кашлянул.
— Я могу приехать завтра? Не за письмами. Просто поговорить.
— Нет.
— Хорошо.
Он не спросил, когда можно. Не стал давить.
— Я вам копии сделаю, — сказала Галина неожиданно для себя. — Потом. Когда смогу.
— Спасибо.
— Это не для вас.
— Понимаю.
Она положила трубку и сразу разозлилась на себя. «Копии сделаю». Словно у нее нотариальная контора. Словно Сергей поручил ей обслуживать чужое раскаяние. Она собрала письма, сунула обратно в коробку, но крышку закрыть не смогла: мешала резинка, рассохшаяся и твердая. Тогда она оставила короб на кровати и пошла на кухню.
Чай был холодный. Она вылила его в раковину, включила воду и долго смотрела, как чаинки кружатся у сливного отверстия. На холодильнике висел список Сергеевой рукой: «лампочки, гречка, батарейки, кефир 1%». Он написал его за неделю до больницы. Батарейки так и не купили.
На следующий день приехала Лена. Без предупреждения, с творожной запеканкой и двумя пакетами из аптеки.
— Мам, ты чего не отвечала утром?
— Спала.
— В десять?
— А что, вдовам нельзя?
Лена сняла куртку, прошла в комнату и сразу увидела короб.
— Это что?
— Письма.
— Папины?
— К папе. От бабушки и от Виктора.
Лена села на край кровати. Она была похожа на Сергея формой губ и привычкой щуриться, когда думала. В детстве эта похожесть умиляла Галину. Теперь иногда причиняла боль.
— Про того дядю?
— Про него.
— И что там?
Галина рассказала коротко. Про ключ, сапоги, проверку, отца, мать. Не стала читать вслух Сергееву записку. Лена слушала, сложив руки на коленях, как на родительском собрании.
— Значит, папа всю жизнь из-за этого? — спросила она.
— Не из-за сапог. Из-за того, что все решили за него.
— Но это же так давно было.
Галина резко подняла голову.
— Для тебя давно.
Лена покраснела.
— Я не это имела в виду. Просто… Он ведь с нами был нормальный. С Витькой возился, меня из института встречал, тебе лекарства доставал. Неужели один случай может так все испортить?
Галина подумала о том, сколько раз сама говорила похожее: «перестань», «забудь», «не бери в голову». Удобные слова для того, кто стоит рядом и не чувствует, где болит.
— Может, — сказала она. — Если это не случай, а свои.
Лена взяла верхний конверт, но не открыла.
— Дядя звонил?
— Звонил.
— Хочет письма?
— Хочет.
— Отдай.
— Вот так просто?
— Мам, тебе они зачем? Ты же теперь будешь сидеть и читать по кругу. Папе от этого не легче.
Галина усмехнулась:
— Все теперь знают, кому от чего легче.
Лена встала, прошлась по комнате, остановилась у шкафа. На ней были джинсы, короткий свитер, волосы собраны в пучок карандашом. Ей исполнилось сорок семь, но рядом со шкафом она снова стала девочкой, которая пряталась в левом отделении и боялась, что отец найдет.
— Я помню, как папа не пустил его на мой выпускной, — сказала Лена. — Бабушка звонила, просила. Я тогда обиделась на папу. Думала, вредничает.
— Он не вредничал.
— Теперь понимаю.
— Поздно понимаем.
Лена повернулась.
— Мам, ты на него злишься? На папу?
Галина хотела сказать «нет». Так было правильно. На мертвых не злятся, их жалеют, вспоминают хорошее, ставят свечку. Но ночью она почти не спала и успела разозлиться на Сергея за то, что прожила рядом полвека, стирала его рубашки, рожала детей, мазала ему спину после радикулита, а в главное место он ее не пустил. Даже не попросил постоять рядом.
— Злюсь, — сказала она. — Немного.
Лена кивнула, будто это был самый спокойный ответ.
— Имеешь право.
Они пообедали молча. Запеканка оказалась суховатой, Галина достала сметану. Лена помыла посуду, вынесла мусор, потом спросила, можно ли забрать папины свитера для дачи. Галина разрешила. Когда дочь ушла, в квартире стало пусто не так, как после похорон, а проще: будто кто-то открыл форточку и ушел, оставив свежий холод.
Вечером Галина снова достала письма. Теперь читала не подряд, а выбирала те, где Анна Павловна писала о хозяйстве: картошка уродилась мелкая, соседка Зина отдала рассаду, крыша течет над сенями, кот пропал и вернулся с разорванным ухом. Между этими строками мать все время протягивала сыну тонкую веревку: приезжай, позвони, не держи в себе, я старая, мне тяжело между вами. Сергей веревку не брал.
В одном письме Анна Павловна написала: «Ты думаешь, я тогда Витю выбрала. А я не выбрала, я испугалась. Это хуже, знаю. Вы оба мои, а я сделала вид, что один крепче и выдержит. Прости меня, если можешь. Если не можешь, хоть не молчи так, будто я уже умерла».
Галина положила письмо на стол. Эту фразу она читала несколько раз. «Один крепче и выдержит». Сколько раз она сама так думала о Сергее? Когда у Лены был развод, когда Витя потерял работу, когда у самой Галины нашли опухоль, оказавшуюся потом доброкачественной. Сергей выдержит. Сергей отвезет, подпишет, достанет, промолчит. Она любила в нем эту надежность и пользовалась ею, как пользуются крепким стулом на кухне, не думая, что у него тоже рассыхаются ножки.
Через неделю Галина пошла в копировальный центр возле рынка. Письма сложила в папку с завязками, сверху положила Сергеев черновик, но у самого входа остановилась и убрала его в сумку отдельно. Молодая женщина за стойкой спросила:
— Вам все копировать?
— Не все, — сказала Галина. — Вот это без последнего листа.
— В одном экземпляре?
— В двух.
Пока аппарат гудел и выплевывал теплые страницы, Галина смотрела на витрину с кружками, брелоками и пластиковыми рамками. Рядом мальчик печатал реферат, мать торопила его: «Ну что ты там копаешься». Вся жизнь шла как шла. Люди покупали батарейки, ругались из-за очереди, выбирали цвет бумаги. Никому не было дела до того, что в старых письмах один человек снова и снова пытался войти в дверь, которую сам когда-то захлопнул.
Виктор жил на другом конце города, в пятиэтажке у трамвайного кольца. Адрес он продиктовал по телефону осторожно, словно боялся, что она передумает. Галина могла отправить копии почтой, но поехала сама. Не знала зачем. Может, хотела посмотреть, как выглядит человек, который просит прощения у мертвого через живых.
Дверь открыла женщина лет семидесяти, полная, с усталым лицом.
— Вы к Виктору Сергеевичу?
— Я Галина. Жена Сергея.
Женщина сразу отступила.
— Проходите. Я Тамара.
Квартира была тесная, но чистая. В коридоре пахло валидолом и жареным луком. На стене висели фотографии: девочка с бантами, потом та же девочка в свадебном платье, мужчина с рыбой, внуки на море. Галина подумала, что у Виктора была своя полная жизнь, с отпусками, болезнями, семейными ссорами, покупкой холодильника. Это почему-то задело сильнее, чем все его письма.
Он сидел в комнате у окна, в спортивных штанах и рубашке, застегнутой не на ту пуговицу. Увидев Галину, попытался встать.
— Сидите, — сказала она.
— Спасибо, что приехали.
Тамара принесла чай, поставила на стол вазочку с сушками и вышла, прикрыв дверь не до конца. В этой щели слышалось, как она звякнула чашкой на кухне и включила воду.
Галина достала папку.
— Здесь копии. Письма вашей матери и ваши. Оригиналы пока останутся у меня.
Виктор положил ладонь на папку, но не открыл.
— А его?
— Что его?
— Он писал что-нибудь?
Галина посмотрела на него внимательно. Он был старый, больной, но в лице сохранилось что-то от того мальчишки на фотографии: привычка ждать, что сейчас выкрутится.
— Был один лист.
— Можно?
— Нет.
Он закрыл глаза. Веки у него были красные, тонкие.
— Понятно.
— Я не знаю, отправлял он вам такое или нет. Но этот лист он оставил у себя.
— Значит, не мне.
— Значит, не вам.
Виктор кивнул. Пальцы его на папке дрожали. Галина заметила на столе ингалятор, коробку с таблетками, очки с одной дужкой, обмотанной изолентой. Все это было слишком знакомо, почти домашнее, и оттого она почувствовала усталость.
— Я не буду говорить, что был молодой, — сказал Виктор. — Смешно уже. Молодой был, а старым отвечать.
Галина молчала.
— Я Сереге деньги тогда приносил. Он не взял. Потом еще. Потом мать сказала: не ходи, ты ему хуже делаешь. А я и рад был не ходить. Знаете, как удобно, когда тебе говорят не ходи?
— Знаю.
Он поднял на нее глаза.
— Вы думаете, он меня ненавидел?
Галина вспомнила Сергея на даче: как он учил внука строгать палочку, как засмеялся однажды над старым анекдотом, как после второго инфаркта плакал ночью от бессилия и делал вид, что это кашель. Ненависть требует сил. У Сергея с годами осталась не ненависть, а запретная комната, которую он сторожил до последнего.
— Думаю, он вам не верил.
Виктор принял это без спора.
— А вы?
— Я вас не знаю.
— Это честно.
За окном прошел трамвай, стекла тихо задрожали. Галина допила чай. Сушки не тронула. Ей хотелось уйти, пока разговор не стал просить от нее того, чего она не могла дать.
— У меня есть просьба, — сказал Виктор.
Она напряглась.
— Какая?
— Не ко мне. К вам. Не носите это одна. Расскажите детям, как было. Не так, что я гад, а он святой. Как было. А то опять получится, что кто-то молчит, а остальные додумывают.
Галина встала.
— Вы мне не советуйте.
— Простите.
Она уже дошла до двери, когда он добавил:
— Я на кладбище могу прийти? Не с вами. Сам.
Галина взялась за ручку. Тамара в коридоре делала вид, что ищет что-то в шкафчике.
— Кладбище не мое, — сказала Галина. — И не его.
На улице дождь перестал. Воздух был сырой, с запахом трамвайной смазки и мокрых тополей. Галина шла к остановке и чувствовала в сумке Сергеев лист, сложенный вчетверо. Он лежал отдельно, в боковом кармане, рядом с проездным и пустым блистером от таблеток. Она могла бы отдать его. Могла бы прочесть Виктору вслух и посмотреть, как тот согнется. Но Сергей не любил, когда его слабость выставляли напоказ. Даже справедливую.
Дома она не стала сразу раздеваться. Прошла в спальню, открыла шкаф. Левое отделение теперь было пустым: только пыльные следы на полке и две пуговицы в углу. Она поставила чайный короб обратно, уже без большей части писем, и сверху положила Сергеев черновик.
Потом передумала.
Достала лист, разгладила на столе. Взяла новый конверт, написала: «Лене и Вите. Потом». Слово «потом» вышло криво. Она зачеркнула его, достала другой конверт и написала просто: «Детям».
Лист вошел не сразу, пришлось сложить еще раз. Галина запечатала конверт, но в шкаф не убрала. Положила в ящик серванта, где хранились документы на квартиру, свидетельства о рождении и старые медицинские выписки. Там, где дети когда-нибудь точно найдут.
В кухне она включила свет. На холодильнике все еще висел Сергеев список. Галина сняла его, постояла с бумажкой у мусорного ведра и вдруг поняла, что не может выбросить. Не из святости. Просто батарейки действительно были нужны: часы в коридоре остановились на половине третьего, еще в день, когда его увезла скорая.
Она надела пальто и вышла в магазин у дома. Купила лампочки, гречку, батарейки и кефир один процент. Продавщица спросила:
— Пакет нужен?
— Нет, у меня есть.
Дома Галина вставила батарейку в часы. Стрелки дернулись, пошли, сначала неуверенно, потом ровно. Она постояла под ними, слушая сухое тиканье, и вернулась в спальню.
Шкаф все еще занимал полстены. Старый, тяжелый, с треснувшим зеркалом. Выносить его в субботу она уже не хотела. Пусть пока стоит. Не как памятник и не как тайник. Просто вещь, которая долго была в доме и еще могла подержать на себе немного тишины.
Спасибо, что читаете наши истории
Если вы увидели в этой истории что-то своё, напишите об этом в комментариях — мы ценим такую откровенность. Поделитесь текстом с теми, кому он может понравиться. При желании поддержать наш авторский труд можно через кнопку «Поддержать». Спасибо каждому, кто уже откликнулся и помогает нам. Поддержать ❤️.