К шести вечера Галя уже три раза пожалела, что согласилась «по-простому отметить». По-простому не получалось. Столы надо было вынести из кладовки, лавки оттереть после покраски, удлинитель протянуть из окна Лиды с первого этажа так, чтобы дети не спотыкались. Пакет с бумажными тарелками куда-то делся, потом нашёлся у Тамары в коляске, куда его положили, чтобы не унесло ветром.
— Осторожно, провод, — говорила Галя каждому второму. — Не перешагивай, а обходи. И где Славка с лампой?
Славка был высокий парень из четвёртого подъезда, недавно вернулся из армии и теперь всем казался человеком, который должен уметь всё. Он принёс переносную лампу, повесил её на гвоздь у козырька и спросил, куда девать коробку с печеньем.
— На тот стол. Нет, не к селёдке. Господи, разве ты дома тоже всё рядом ставишь?
Славка усмехнулся, но переставил.
Праздник придумали после того, как во дворе наконец покрасили лавки и посадили две рябины вместо старого железного турника, от которого давно остались одни стойки. Никто не хотел большого торжества. Просто решили вечером выйти, поставить чай, принести кто что может и посидеть, пока тепло. Из окон уже выглядывали те, кто сам не выходил. На втором этаже плечом к раме прислонилась тётя Нина.
— Нин, спускайся, — крикнула Галя. — У нас тут пирог твой без тебя съедят.
— Успеете, — ответила тётя Нина. — Я халат сменю.
У третьего подъезда мужчины ставили складной стол. Один край всё время проваливался в трещину асфальта, и стол кренился к мусорным бакам.
— Подложить бы что, — сказал Палыч.
— У меня картон есть, — откликнулась Лена, молодая соседка с первого этажа. Она вышла с сыном, мальчик держал в руках машинку без одного колеса. — Только он тонкий.
— Давай тонкий. Нам не свадьбу играть.
На слове «играть» Тамара, которая раскладывала пирожки, вдруг подняла голову.
— А Коля-то наш не выйдет?
Галя не сразу поняла, о ком речь.
— Какой Коля?
— Да баянист. Из второго подъезда. Ты маленькая ещё была, он во дворе на всех праздниках играл.
— Я маленькая была лет сорок назад, — сказала Галя. — Сейчас он и сам еле ходит.
— Ходит, — возразил Палыч. — Утром видел. До магазина дошёл.
Славка поставил коробку на стол и спросил без насмешки.
— А у него баян остался?
Тамара посмотрела на него так, будто парень спросил, есть ли у дома двери.
— Конечно остался. Разве такую вещь выбрасывают.
Галя хотела сказать, что не надо приставать к старику. Праздник и так держался на нитках. Но из окна второго этажа послышался сухой голос.
— Остался.
У окна стоял сам Коля. Для молодых он был Николай Петрович, потому что они не знали, как иначе обратиться к сухому пожилому человеку с аккуратно расчёсанными седыми волосами. Для старших он оставался Колей, хотя никто давно не звал его громко. Он держался рукой за раму и смотрел вниз не на столы, а на лавку у клумбы.
— Николай Петрович, — сказал Славка, задрав голову. — Может, сыграете нам что-нибудь?
Коля покачал головой.
— Не смеши. Я его лет пятнадцать не открывал.
— Ну одну, — сказала Тамара. — Не концерт же.
— Руки не те.
Галя почувствовала, как разговор становится неловким. Она поставила пакет со стаканами на край стола и подняла лицо к окну.
— Коля, если тяжело, не надо. Мы просто вспомнили.
Он хотел уйти от окна, но задержался.
— Вспомнили, — сказал он тихо.
Снизу не все расслышали. Славка всё ещё смотрел вверх.
— Я могу помочь спустить. Если разрешите.
Коля отвернулся в комнату. Окно осталось открытым. Во дворе заговорили громче, будто каждому понадобилось срочно заняться своим делом. Лида принесла термос, Палыч нашёл кусок фанеры под ножку стола, дети начали гонять машинку по свежей лавке, и Галя дважды велела им слезть.
Через десять минут на лестнице второго подъезда показался Коля. В руке у него был ключ. Он спускался медленно, считая ступени не вслух, но по губам. Славка пошёл ему навстречу.
— Где футляр?
— В прихожей. Сам не дотащу.
— Покажете, я возьму.
Коля остановился у двери подъезда.
— Только не хватай за ремень. Он треснутый.
Славка кивнул серьёзно и поднялся за ним.
Пока они были наверху, двор снова распался на обычные голоса. Кто-то спорил, нужно ли включать музыку из маленькой колонки. Две женщины у стола выясняли, чей нож остался в пакете с хлебом. Лена ловила сына у клумбы, потому что тот хотел выкопать только что посаженную рябину и посмотреть, «как она держится».
Галя ходила между столами и думала, что не надо было затевать песню. Люди пришли посидеть, а не вспоминать, кто когда играл. У каждого своих дел полно. Она уже приготовила фразу, которой переведёт всё в шутку, когда Славка показался в подъезде с футляром.
Футляр оказался тяжелее, чем выглядел. Славка нёс его двумя руками, прижимая к себе. Коля шёл следом и всё время говорил.
— Не стукни о косяк. Здесь ступенька. Ниже держи. Вот так.
— Держу, держу.
Тётя Нина уже спустилась. В тёмно-синем платье, с застёгнутой на все пуговицы кофтой. Она увидела футляр и замерла у лавки.
— Господи, Коль. Ты всё-таки.
— Не начинай, Нина.
— Я ничего.
Для Коли поставили стул со спинкой у стены, где лампа давала ровный свет и провод не лежал под ногами. Он сел, поставил футляр перед собой и не сразу открыл замки. Люди смотрели слишком прямо. От этого он нахмурился.
— Ешьте, что встали.
Кто-то послушно взял пирожок. Ребёнок Лены спросил, почему чемодан такой большой. Лена приложила палец к губам, но Коля услышал.
— Потому что в нём не носки.
Мальчик подошёл ближе.
— А что?
— Баян.
— Он громкий?
— Если живой, громкий.
Коля открыл футляр. Баян лежал в нём плотно, как вещь, которую не покупают заново. Коля провёл ладонью по ремню, проверил застёжку, потом медленно поднял инструмент на колени. Славка хотел помочь, но старик остановил его взглядом. Помогать разрешалось с футляром. С этим пока нет.
Первые звуки вышли неровно. Один голос потянулся, другой ответил хрипло. Коля сжал меха, остановился и начал снова. У стола кто-то всё ещё говорил про соль, и Галя резко повернулась.
— Тише.
Разговор про соль оборвался. Лампа под козырьком чуть покачивалась от ветра. В открытых окнах появились ещё лица. Мелодия сначала была похожа на несколько старых песен сразу, пока Коля не нашёл ход левой рукой. Тогда тётя Нина села на край лавки.
— Это же та, — сказала она.
Тамара рядом кивнула, но не стала подпевать.
Коля играл осторожно. Не для пляски и не для громкого стола. Песня шла медленно, будто ей нужно было пройти через двор, не зацепившись за новые машины, клумбу, детский велосипед у подъезда, чужие сумки на лавке. Молодые слушали больше из уважения, чем из узнавания. Старшие сначала не смотрели друг на друга.
— Под неё Вальку встречали, — сказала тётя Нина.
Галя стояла у стола с пластиковыми стаканами в руках. Она знала несколько Валентин, но не поняла, о ком речь.
— Какую Вальку? — спросил Палыч.
— Из сорок восьмой квартиры. Которая из больницы после аварии вернулась. Ты ей ещё костыль чинил.
Палыч опустил глаза на свои ладони.
— Не костыль. Подлокотник у кресла. Костыль Серёга делал.
— Серёга с усами, — сказала Тамара. — Из угловой. Он потом на север уехал.
— Не уехал, — отозвался кто-то из мужчин у стены. — Умер он. Сестра его приезжала, ключи забирала.
После этих слов несколько человек сделали вид, что заняты столом. Не от равнодушия. Просто имя оказалось слишком близко к тому, о чём обычно не говорят между пирожками и чаем.
Коля не остановился. В одном месте правая рука сбилась, но он вернул мелодию, не поднимая головы.
Из колонки, оставленной на соседней лавке, вдруг щёлкнуло и заиграла чужая бодрая музыка. Дети обрадовались, но Славка быстро подошёл и выключил. Никто не успел попросить.
— Пусть доиграет, — сказал он мальчику Лены, который потянулся к кнопке.
Мальчик посмотрел на баяниста.
— А кто такая Валька?
Лена взяла сына за плечо, но тётя Нина ответила.
— Женщина из нашего дома. Она потом во дворе на лавке сидела, всем варежки вязала. Тебе бы малы были.
Мальчик представил варежки и успокоился.
Мелодия дошла до припева, и Тамара очень тихо вошла вторым голосом. Неуверенно, без слов. Только поддержала длинную ноту, чтобы Коля не остался один. Палыч кашлянул и отвернулся к рябинам.
— А липу кто сажал? — спросила вдруг Лена.
Вопрос вышел не к месту и в то же время как раз туда. Она смотрела на большое дерево у арки. В коре у ствола торчал край железной скобы, которой когда-то крепили ограждение.
— Миша Хромов, — сказал Палыч. — Из первого подъезда. С дворником спорил, что примется.
— Не Миша, а Мишка, — поправила тётя Нина. — Его только жена Михаилом звала, когда сердита была.
Кто-то усмехнулся. Не громко. Смех не сбил песню.
— Он ещё качели детям варил, — добавила Тамара. — Те самые, жёлтые. Потом сняли.
— Потому что скрипели на весь двор, — сказал мужчина у стены.
— Скрипели, зато держались.
Галя слушала и впервые за вечер не думала, что надо переставить тарелки или налить чай. Она вдруг ясно увидела, что знает этот двор кусками. Знает, где течёт водосток, кто ругается из-за парковки, в какой квартире делают ремонт уже третий год. А людей, которые оставили здесь дерево, качели, привычку здороваться у арки, она знала плохо или не называла давно.
Коля закрыл меха на коротком переходе, вдохнул и пошёл дальше. Ему было тяжело. Это стало видно не по лицу, а по тому, как он стал беречь левую руку, не раскрывал баян широко. Славка подвинул к нему стакан воды на табуретке. Коля не посмотрел, но после следующей фразы песни кивнул.
— Не надо про грустное, — сказала Лида с первого этажа. Она сказала негромко, почти виновато. — Праздник же.
Тётя Нина ответила не сразу.
— Так мы и не про грустное.
— А про что?
Нина посмотрела на Колю, потом на липу.
— Про наших.
Лида поджала губы, но спорить не стала. Она взяла со стола пустую тарелку и пошла собирать крошки, чтобы занять руки.
Песня подходила к концу. В открытом окне на третьем этаже появилась Зоя, которая почти не выходила после операции. Она держалась за занавеску и смотрела вниз.
— Коля, — сказала она с высоты. — А Толю Фролова помнишь?
Коля впервые поднял голову.
— Который почту носил?
— Его. Он моей матери лекарства доставал, когда их нигде не было. Я тогда думала, что это само собой.
— Толя хороший был, — сказал Палыч.
— Был, — согласилась Зоя и отошла от окна.
Коля доиграл без последнего украшения. Просто довёл мелодию до ровного конца и закрыл меха. Во дворе не сразу захлопали. Несколько человек всё-таки хлопнули, потому что иначе не знали, как завершить. Но аплодисменты быстро кончились.
Коля снял ремень с плеча. Славка подхватил баян снизу, теперь старик уже не отстранил его. Вместе они уложили инструмент в футляр.
— Спасибо, Николай Петрович, — сказал Славка.
— За что спасибо. Не развалился и ладно.
Тамара хотела сказать что-то длинное, но передумала. Вместо этого взяла стакан воды и подала Коле.
— Выпей, Коль.
Он выпил два глотка.
Галя увидела на столе лист, где утром записывала, кто что приносит. На обороте было пусто. Она перевернула его и положила рядом с коробкой печенья.
— Нин, как её фамилия была, Вальки?
Тётя Нина сначала не поняла.
— Чья?
— Из сорок восьмой. Ты сказала.
— Рябова. Валя Рябова.
Галя написала. Крупно, чтобы было видно тем, кто наклонится. Потом спросила у Палыча.
— Мишка с липой как?
— Хромов, — сказал он. — Михаил Хромов. Но пиши Миша. Так все поймут.
— А Толя?
Из окна третьего этажа Зоя ответила.
— Фролов Анатолий. Можно Толя. Он так извещения подписывал.
Лида вернулась с тарелкой крошек.
— Сергея тоже напишите. Который подлокотник делал.
— Фамилию помнишь?
Лида помолчала.
— Кажется, Рыжов.
— Не кажется, — сказал Палыч. — Рыжов. Усы рыжие, а сам чёрный. Потому и запомнили.
Славка стоял рядом и смотрел, как Галя пишет. Потом спросил.
— А это куда?
Галя сама ещё не знала. Лист на столе выглядел случайным, почти кухонным. Но имена уже нельзя было снова положить между списком тарелок и просьбой не парковаться у баков.
— На доску, — сказала она. — У первого подъезда.
— Кнопки принести?
— Принеси. В кладовке в банке лежат.
— Я знаю.
Он ушёл за кнопками. Лена подняла сына на руки, потому что тот устал и тёр лицо ладонью.
— Мам, а мою бабу Клаву можно? — спросил мальчик.
Лена удивилась.
— Она здесь не жила.
— Она мне машинку дала.
Несколько человек улыбнулись. Галя не стала объяснять ребёнку правила, которых никто не устанавливал.
— Можно потом дома на своём листе написать, — сказала она. — А этот про двор.
Мальчик подумал.
— Тогда дядю с качелями.
— Его уже написали.
— Хорошо.
Славка принёс кнопки. Лист прикрепили на доску объявлений между расписанием отключения воды и просьбой не оставлять велосипеды в подъезде. Сначала он висел криво. Галя сняла одну кнопку и переставила. Коля сидел у стены, футляр стоял у его ног. Он смотрел не на лист, а на людей, которые подходили к доске по одному и читали.
Праздник после этого не стал торжественным. Чай допили, пирожки доели. Палыч всё-таки рассказал Славке, как правильно подпирать складной стол на неровном асфальте. Лида унесла термос. Тамара завернула Коле два пирожка в салфетку и положила сверху на футляр, не спрашивая, надо ли.
Когда стемнело сильнее, лампа у козырька стала главным светом во дворе. В её круге виднелись новые рябины, лавка и доска с листом. В окнах постепенно гасли лица. Коля поднялся, Славка взял футляр, и они медленно пошли к подъезду.
— Завтра зайду, если хотите. К листу помогу выйти, — сказал Славка.
— Завтра сам посмотрю, — ответил Коля.
— Тяжело же ходить.
— Я не про баян.
Славка понял не сразу, но переспрашивать не стал.
Утром Галя вышла вынести пакет с мусором и остановилась у доски. Лист остался на месте. Под вчерашним списком кто-то мелким почерком добавил «Анна из пятой, которая поливала клумбу у арки». Ни фамилии, ни годов. Рядом детской рукой были нарисованы жёлтые качели на двух кривых стойках.
Коля вышел из второго подъезда позже, уже с палкой. Он дошёл до доски, прочитал сверху вниз, потом поправил нижнюю кнопку, потому что угол листа отходил от фанеры. Рисунок он не снял. Постоял немного и пошёл к магазину обычным шагом, каким ходят люди, у которых впереди хлеб, молоко и обратная дорога через свой двор.
Ваше участие помогает выходить новым текстам
Спасибо за ваше внимание к этому тексту. Оставьте, пожалуйста, отзыв — даже несколько строк в комментариях помогают нам становиться лучше. Если хотите, поделитесь рассказом в соцсетях или с близкими. Поддержать авторов вы также можете через кнопку «Поддержать». Спасибо всем, кто уже поддерживает наш канал. Поддержать ❤️.