К обеду Валентина вышла за яблоками не с корзиной, а с совком. За ночь ветер опять набросал антоновки в мокрую траву у забора, и часть покатилась на грядку с поздним луком. Яблоки были крепкие, желтоватые, с румяным боком, только радости от них Валентина не чувствовала. Чужое дерево росло почти у самой сетки, ветки годами лезли к ней во двор, листья забивали канавку, а яблоки падали туда, где их потом надо было собирать ей.
Она подняла одно, обтёрла о фартук и тут же бросила в ведро для падалицы. Хорошее было яблоко, но с чужой стороны.
За сеткой молчал двор Нины.
Обычно к этому часу соседка уже гремела железной дверцей сарая или разговаривала с кошкой так громко, будто кошка была глухая. Иногда включала радио на кухне, и через открытую форточку тянуло то песней, то голосом диктора. Валентина привыкла раздражаться заранее, ещё до того, как услышит.
Сегодня было тихо.
Валентина выпрямилась, придержала поясницу ладонью и посмотрела через забор. Калитка у Нины стояла приоткрытая. Не настежь, а так, будто её толкнули плечом и забыли вернуть на крючок. У ствола яблони лежало перевёрнутое эмалированное ведро. Белая краска на нём давно пошла сколами, и Валентина знала это ведро не хуже своих кастрюль. Нина каждую осень ставила его под дерево и собирала яблоки только с той стороны, которую считала своей.
Валентина фыркнула.
— Нина, ты калитку свою закрой. Опять собаки зайдут.
Ответа не было.
Она постучала совком по верхней перекладине забора. Сетка дрогнула, старый столб качнулся.
— Нина.
Тишина осталась такой же ровной. Только где-то за домами коротко взвизгнула пила и сразу смолкла.
Валентина нагнулась за очередным яблоком. Не её дело. Пусть лежит, если хозяйка такая аккуратная. У них с Ниной вся жизнь возле этого забора прошла, и почти вся на повышенном голосе. Сначала Нина поставила новую сетку на старые столбы, захватив, как Валентина считала, добрых две ладони земли. Потом Валентина обрезала ветку, которая накрывала её смородину, и Нина неделю не здоровалась. Потом были яблоки, канава, сорняки вдоль межи, кот, который ходил где хотел, и снег, который каждая считала сброшенным не туда.
Муж Валентины, пока был жив, говорил одно и то же.
— Валя, сетка не вечная. Люди вечнее.
Она тогда злилась.
— Это ты ей скажи.
Но мужа уже семь лет не было, сетка стояла, а Нина всё так же умела одним взглядом испортить день.
Валентина собрала яблоки у себя, высыпала падалицу к компостной яме и пошла к дому. У крыльца остановилась. Калитка у Нины всё ещё темнела щелью. Ведро лежало на боку, ручка смотрела в траву. Не похоже было на Нину. Та могла спорить до хрипоты, могла выставить на забор табличку с кривой надписью про чужие ветки, но бросить ведро под деревом и оставить двор открытым не могла.
Валентина сняла перчатки, сложила их на подоконник. Постояла. Потом взяла с крыльца миску с тремя яблоками, которые ещё годились на компот. Предлог был глупый, но без предлога ноги не шли.
Калитка у Нины скрипнула, как всегда. Во дворе пахло мокрой травой и прелыми листьями. На дорожке у крыльца валялись два яблока, одно раздавленное каблуком. Дверь в сени была не заперта, только прикрыта.
— Нина, я яблоки занесла, — сказала Валентина громко и сама поморщилась от этой нелепости.
В доме что-то тихо шевельнулось.
— Кто там.
Голос был Нинин, но тонкий, с песком.
Валентина вошла в сени. На гвозде висела старая кофта, под лавкой стояли калоши. В кухне Нина сидела на полу боком к шкафчику, привалившись плечом к стене. Лицо у неё было серое, волосы выбились из узла, одна рука лежала на колене. Рядом валялась кружка, вода разлилась по линолеуму и уже добралась до ножки стола.
— Ты что же это, — сказала Валентина.
Слова вышли резкие, потому что другие не успели найтись.
Нина открыла глаза.
— Не ори. Голова.
Валентина поставила миску на табурет и присела рядом. На полу было холодно, от Нины пахло потом и корвалолом.
— Встать можешь.
— Не командуй.
— Я спрашиваю.
Нина попыталась пошевелиться, лицо у неё перекосилось.
— С утра ведро хотела взять. Закружилось. До телефона не дошла.
Телефон стоял на тумбочке у окна, старый кнопочный, на зарядке. До него было три шага, но Нина, видно, проползла только до шкафчика.
Валентина оглянулась, будто кто-то мог подсказать, как правильно себя вести в чужом доме после пятнадцати лет ссор.
— Сейчас воду дам. Потом врача вызовем.
— Не надо врача.
— Надо.
— Давление. Полежу.
— Полежишь после врача.
Нина хотела возразить, но закрыла глаза. Валентина поднялась, колени хрустнули. Она вымыла кружку, налила немного воды, помогла Нине поднести к губам. Та пила мелкими глотками и сердилась даже на воду.
— Не заливай.
— Кто тебя заливает.
— Ты.
— Я бы тебе ещё вчера сказала, кто кого заливает, да сегодня некогда.
Нина слабо хмыкнула. От этого звука Валентине стало страшнее, чем от бледного лица. Ссора ещё держалась, а человек под ней уже еле держался.
На холодильнике висела записная книжка на верёвочке. Валентина увидела её потому, что сама такую держала у себя возле телефона. На первой странице крупно было написано несколько номеров. Дочь Таня, племянник Коля, поликлиника, скорая. Валентина взяла мобильник Нины, но пальцы не сразу попали по кнопкам.
— Пароль есть.
— Какой ещё пароль на кнопочном.
— Там нажать надо звёздочку.
— Сама знаю.
Валентина не знала, но нажала. Телефон ожил. Она набрала скорую, назвала адрес, возраст, слабость, падение, жалобы на головокружение. На другом конце задавали вопросы спокойно и деловито. Она отвечала только то, что знала, и каждый раз смотрела на Нину.
— В сознании. Говорит. С утра на полу. Да, одна. Давление не мерили. Я соседка.
Диспетчер предупредила, что машина будет не сразу, но вызов принят. Когда разговор закончился, Валентина набрала дочь. Долго шли гудки. Нина лежала, прикрыв глаза. Голос был совсем слабый.
— Она на смене.
— Где.
— В пекарне. До шести. Телефон не всегда слышит.
— Значит, будем звонить ещё.
Валентина нашла в пакете у плиты лекарства. Таблетки лежали вперемешку, в блистерах и коробках, некоторые с резинкой. Она ничего не стала давать сама. Только положила пакет на стол, рядом с паспортом и полисом, которые Нина попросила достать из верхнего ящика комода. Валентина открывала ящик неловко, будто лезла в чужие письма, хотя Нина сама сказала.
— Там справа, под платками.
Платки были сложены ровно. Между ними лежала фотография молодого мужчины в военной форме. Валентина не стала смотреть дольше секунды.
— Нашла.
— Не ройся.
— Я и не роюсь.
Они помолчали. За окном яблоня шевелила ветками, и по крыше сеней время от времени стукало яблоко.
— Калитка открыта, — сказала Валентина. — Я закрыла бы.
— Потом.
— Собаки зайдут.
— Пусть. Они яблоки не пилят.
Старая обида поднялась сразу, как жар из печки. Валентина уже открыла рот, чтобы напомнить про смородину, про тень, про все ведра падалицы, которые она за эти годы перетаскала. Но Нина лежала на полу у собственной кухонной стенки, и спор вдруг стал неуместно тяжёлым, как мокрое одеяло.
— Ветку я тогда зря так отхватила, — сказала Валентина.
Нина не открыла глаз.
— Не всю зря.
— Всю.
— Да нет. Она тебе на смородину легла.
Валентина села на край табурета. За столько лет Нина ни разу не признала этого вслух. Наоборот, ходила к председателю, писала жалобу, показывала срезанную ветку так, будто Валентина ночью вырубила сад.
— А чего же ты тогда кричала.
— Потому что ты без спросу.
— Ты бы не дала.
— Не дала бы.
Нина сказала это с таким слабым упрямством, что Валентина невольно улыбнулась. Нина заметила и отвернулась к стене.
— Не смейся.
— Не смеюсь.
— Смеёшься.
Они снова замолчали. Валентина подложила под голову Нине свернутое полотенце. Потом протёрла воду на полу, чтобы врач не поскользнулся, и поставила табурет ближе к соседке. Время тянулось вязко. Часы на стене показывали половину четвёртого. Если врач приедет до темноты, будет хорошо. Если нет, сидеть всё равно надо. Валентина представила, как вернулась бы к себе, закрыла дверь, поставила чайник, а Нина осталась бы на полу до вечера или до утра. От этой мысли у неё похолодели руки.
Телефон зазвонил сам. На экране высветилось Таня.
— Мама, что случилось.
Голос был молодой, испуганный. Валентина встала у окна.
— Это соседка, Валентина. Нине плохо, скорую вызвала. Она в сознании, но слабая. Приезжать сможете.
— Я на работе, меня до шести не отпустят. Я потом сразу. Там далеко от нас, час ехать. Вы с ней пока.
Таня сказала это как просьбу и как вину одновременно.
— Побуду.
— Спасибо. Полис есть.
— Есть. Паспорт тоже.
— У неё давление бывает. Только вы таблетки сами не давайте, ладно.
— Не даю.
Нина слушала с пола, сжав губы. Когда Валентина положила трубку, соседка сразу отвернулась.
— Не надо было Таню дёргать.
— Надо.
— У неё дети.
— У всех у нас что-нибудь.
Через минуту Нина спросила уже тише.
— Она испугалась.
— Испугалась.
— Зря.
— Не зря.
Нина закрыла лицо рукой. Валентина не стала смотреть. Она подошла к двери и наконец сходила закрыть калитку. Крючок никак не попадал в петлю, потому что столб просел. Валентина приподняла калитку коленом, как делала у себя, и крючок сел. Во дворе стало как будто тише и собраннее.
У яблони лежало перевёрнутое ведро. Валентина подняла его, вытряхнула землю, поставила у ствола. Рядом в траве блестели яблоки. Некоторые были целые, другие треснули от падения. Она нагнулась за одним, потом за вторым и спохватилась, что пришла не за этим.
Врач приехал ближе к пяти. Не скорая с сиреной, а фельдшер с водителем на белой машине, запылённой по дверцам. Молодая женщина в коротком халате поверх брюк вошла быстро, выслушала Валентину, поздоровалась с Ниной по имени и отчеству, измерила давление, проверила речь, попросила поднять руки.
— Почему сразу не позвонили.
Нина насупилась.
— Думала, пройдёт.
Фельдшер не стала ругать. Записала что-то, дала таблетку сама, сказала наблюдать, дождаться дочери и на ночь одну не оставлять. Госпитализацию Нина встретила таким взглядом, что Валентина даже пожалела фельдшера. После осмотра решили пока в больницу не везти, но предупредили, что при ухудшении звонить немедленно.
— Давление высокое, падение было, слабость сохраняется, — сказала фельдшер Валентине уже в сенях. — Вы рядом живёте.
— Через забор.
— Заглядывайте до приезда дочери. И пусть дочь потом решит, кто ночует. Не на ногах ей сегодня.
— Поняла.
Из кухни донеслось Нинино ворчание.
— Я всё слышу.
— Вот и хорошо, — ответила фельдшер. — Значит, будете слушаться.
Когда машина уехала, солнце уже садилось за дома, и яблоня бросала тень на оба двора сразу. Валентина помогла Нине перебраться с пола на низкий диван в комнате. Они двигались медленно. Нина держалась за её плечо сухими пальцами и старалась делать вид, что почти не опирается.
— Не тяни меня.
— Я не тяну.
— Тянешь.
— Тогда падай сама.
Нина коротко выдохнула носом. Почти смех.
В комнате было чисто, но по-одинокому чисто. На столе стояла одна чашка, в блюдце лежал сухарь. На подоконнике дозревали помидоры. У телевизора лежали очки в футляре и пульт, замотанный скотчем у крышки. Валентина поправила подушку и укрыла соседку пледом.
— Холодно.
— Нормально.
— Нина, я не спрашивала, какая ты героиня. Холодно или нет.
— Ноги.
Валентина накрыла ноги вторым пледом. Потом поставила рядом воду, телефон и пакет с лекарствами. Паспорт и полис положила на видное место, чтобы Таня не искала.
— Я к себе схожу. Суп выключу. Через десять минут вернусь.
— Не надо.
— Надо.
— Валя.
Валентина остановилась у двери. Нина давно не называла её Валей. Обычно через забор летело сухое Валентина, а в последние годы и этого почти не было. Только стук ведра, скрип калитки, демонстративное молчание.
— Что.
Нина смотрела в сторону окна.
— Ты дверь не запирай. Я сама потом.
— Не выдумывай. Запру, когда Таня приедет.
— Ключ под ковриком.
— Хорошее место. Весь посёлок знает, кроме меня.
— Теперь и ты знаешь.
Валентина кивнула. Это было доверие, сказанное так, будто речь о старом гвозде.
Дома она выключила суп, налила себе воды и только тут поняла, что ничего не ела с утра. На столе лежали её очки, раскрытая газета, недочищенная морковь. Всё было как обычно, но обычность почему-то показалась ей пустой. За стеной тикали часы. Во дворе падали чужие яблоки.
Она вернулась к Нине с термосом чая и чистой чашкой. По дороге подняла у калитки два яблока, чтобы Таня не наступила в темноте. Потом ещё три. Потом принесла из своего сарая старое синее ведро и стала собирать яблоки вдоль дорожки. Сначала только там, где ходить. Потом у самой сетки. Потом нагнулась уже со своей стороны и перекинула через калитку те, что утром злили её сильнее всего.
Нина увидела из окна.
— Ты чего там хозяйничаешь.
— Дорожку очищаю.
— Мои яблоки.
— Знаю.
— И твои там есть.
— Яблоки не знают.
Ответ вышел сам. Нина ничего не сказала. Только занавеска дрогнула и отпустила окно.
Таня приехала уже в сумерках, с пакетом из аптеки и красным от ветра лицом. Долго благодарила, путалась, снимала обувь, спрашивала у матери, зачем та утром пошла к яблоне одна. Нина ворчала, что не маленькая, что ведро поднять ещё может, что все вокруг развели тревогу. Валентина передала дочери листок с назначениями, показала, где документы, где ключ под ковриком, где лежит телефон.
— Я ночью останусь, — сказала Таня. — Завтра сестра моя подъедет. Валентина, спасибо вам. Я даже не знаю.
— Ничего. Мы рядом.
Нина на диване открыла глаза.
— Через забор.
— Через забор, — согласилась Валентина.
Она ушла, когда в доме у Нины включили настольную лампу и на кухне зашумел чайник. На улице уже пахло холодом. Валентина закрыла за собой калитку, снова приподняв её коленом, и проверила крючок.
У себя во дворе она постояла у сетки. Та самая яблоневая ветка свисала над её стороной, тяжёлая от плодов. Ещё утром Валентина думала, что в сентябре позовёт племянника с пилой и наконец уберёт всё лишнее. Теперь ветка лежала в темнеющем воздухе спокойно, как рука, которую никто не решался первым протянуть.
Валентина взяла ведро с вымытыми яблоками. Собрала она их с обеих сторон, не разбирая, где чьё. Вода стекала с кожуры, на дне тихо перекатывались крепкие плоды. Она отнесла ведро к Нининому крыльцу и поставила так, чтобы утром его сразу увидели.
На пороге задержалась. В доме говорили тихо, Таня что-то спрашивала, Нина отвечала устало, но уже своим голосом.
Валентина хотела постучать и сказать про ветку. Про то, что подождёт. Про то, что потом можно будет вместе решить, как её обрезать, чтобы и смородине свет был, и яблоня не пострадала. Но слова оказались лишними.
Она только поправила ручку ведра, чтобы не падала на бок, и пошла к себе.
У забора остановилась. Последние слова вышли негромко, больше для себя, чем для Нины.
— Потом разберёмся.
Ваше участие помогает выходить новым текстам
Спасибо, что провели с нами это время. Поделитесь, пожалуйста, своим взглядом на историю в комментариях и, если не сложно, перешлите её тем, кому она может понравиться. Поддержать авторов можно через кнопку «Поддержать». Мы от всего сердца благодарим тех, кто уже помогает нашему каналу жить и развиваться. Поддержать ❤️.