— Мам, ты опять всех кормишь?
Лидия не сразу повернулась. Она стояла у плиты с половником в руке и смотрела, как по поверхности щей расходится красное масло. На сковороде под крышкой доходили котлеты. На подоконнике, где обычно лежали её очки и квитанции за свет, стояла стопка глубоких тарелок.
Оля вошла на кухню в босоножках, которые всегда снимала только после второго напоминания. За ней в коридоре Андрей задел плечом складной стул, поставленный у стены, и стул с сухим щелчком раскрыл одну ногу.
— Что значит всех? — спросила Лидия.
— Я видела листок на доске у лифта. Воскресный обед, квартира тридцать шесть. Четыреста рублей. Мам, ты серьёзно?
— Триста пятьдесят, — сказала Лидия. — Кто-то добавил карандашом. Потом сотру.
Андрей заглянул в кухню. В футболке, с ключами от машины на пальце, он выглядел здесь временным человеком, хотя вырос за этой стеной и в детстве ел суп прямо с хлебной коркой, которую мать резала ему толще, чем Оле.
— Тебе заняться нечем? — спросил он. — Посторонние люди будут ходить к тебе домой, есть за копейки, а ты с утра на ногах.
Лидия убавила огонь.
— Не посторонние. Из дома. И не за копейки, а по закупке.
Оля сняла наконец босоножки и поставила их в коридоре носками к двери, как чужая. На кухонном столе лежал листок в клетку. На нём ровным почерком было записано семь фамилий и напротив каждой короткая отметка. Без сметаны. С собой суп. Хлеб не надо. У окна.
— У окна? — Оля ткнула пальцем. — Это уже ресторан?
— Это Марья Николаевна. Ей у стены душно. Она просит место у окна.
— Мам.
Оля сказала это тихо, но в тишине между кухней и коридором сразу появилась прежняя усталость. Так она говорила, когда Лидия после смерти мужа отдала соседке почти новую мясорубку, потому что у той сын приехал на пельмени, а потом месяц крутила фарш старой, с хромающей ручкой. Так же она говорила, когда незнакомая женщина из поликлиники просила Лидию посидеть с её больной тёткой на два часа, и Лидия вернулась домой в десятом часу вечера, потому что тётка боялась оставаться одна.
— Они тебя знают, — сказала Оля. — Знают, что ты не откажешь.
Лидия взяла с полки соль, добавила в щи щепотку и попробовала.
— Теперь отказываю, — сказала она.
Андрей усмехнулся.
— Судя по кастрюле, не очень.
Кастрюля была большая, столовская, ещё с тех времён, когда Лидия работала в заводской столовой. После закрытия кухни ей разрешили выкупить кое-что из списанного, и она выбрала две кастрюли, нож с чёрной ручкой и алюминиевый противень. Дома дети тогда смеялись, что мать устроила цех на четырёх конфорках. Потом привыкли. В этой кастрюле варили холодец на Новый год, солили огурцы, носили компот на поминки к соседям.
— Семь человек и я, — сказала Лидия. — На большее не берусь.
— Сегодня семь, завтра десять.
— Завтра понедельник.
Андрей хотел ответить, но в дверь позвонили.
Лидия вытерла руки о фартук. Фартук был тёмно-синий, с двумя глубокими карманами. Оля знала его с детства и помнила, как мать приносила из столовой запах дрожжевого теста, лука и мокрой тряпки, которой мыли раздатку перед закрытием. Фартук теперь был домашний, подшитый по краю, но Лидия надевала его так, будто заступала на смену.
Первой пришла Тамара с пятого. Она жила одна после развода, держалась прямо и всегда красила губы, даже когда выносила мусор.
— Лида, я не рано?
— В самый раз. Руки мой и садись ближе к стене.
Тамара увидела Олю с Андреем и кивнула им без лишней радости.
— Дети приехали. Хорошо.
Из сумочки она достала сложенные купюры. Лидия не стала отмахиваться, не сказала «потом», не смутилась при детях. Пересчитала, взяла триста пятьдесят, пятьдесят рублей вернула.
— У меня без сдачи нет, — сказала Тамара.
— У меня есть.
Следом пришёл Вячеслав Фёдорович из второго подъезда. Формально он был не из их дома, но прожил в соседнем таком же доме сорок лет и всех знал по лавочкам, собакам и балконам. Он принёс хлеб в бумажном пакете.
— Хлеб не надо было, — сказала Лидия.
— Это себе. У меня врач отрубной велел. Ваш белый я не ем, вы не волнуйтесь.
Он тоже заплатил сразу. Деньги Лидия положила в карман фартука, туда же отправила мелочь. Андрей смотрел на этот карман с таким видом, будто в нём лежало доказательство.
К двум часам кухня стала тесной. Лидия заранее вынесла из спальни маленький столик и приставила его к кухонному, накрыв общей клеёнкой. Места вышли неровные, но каждому досталась тарелка, ложка, вилка и салфетка. Марья Николаевна села у окна и сразу приоткрыла створку на два пальца. Валера, который работал ночным сторожем на складе, вошёл последним и долго извинялся, что спал после смены и перепутал время. Лидия поставила перед ним тарелку, но деньги взяла до супа.
— Потом отдам, Лидия Петровна, — сказал он. — У меня в куртке.
— Сейчас принеси из куртки, — сказала она. — Суп подождёт.
На кухне на секунду стало слишком слышно, как кипит чайник. Валера смущённо пошёл в коридор. Оля подняла глаза на мать. Андрей тоже посмотрел, уже не с усмешкой.
Валера вернулся, положил деньги на край стола.
— Правильно, — сказал Вячеслав Фёдорович, не глядя ни на кого. — Иначе потом самому неловко.
Лидия разлила щи. Она двигалась без суеты, хотя на её кухне теперь сидели люди плечо к плечу, а Оля с Андреем стояли у двери и мешали проходу. Кастрюля была тяжёлая, и Андрей шагнул вперёд, чтобы помочь, но Лидия качнула локтем.
— Не под руку.
Он отступил. Через минуту она сама протянула ему вторую тарелку.
— Раз уж стоишь, разнеси.
Он взял тарелку и поставил перед Марьей Николаевной. Та поблагодарила его как официанта, серьёзно и без улыбки. Андрей неловко кивнул.
Оля осталась у плиты. Ей хотелось сказать матери, что всё это неправильно. Не потому, что соседи плохие. Просто она слишком хорошо знала, как у Лидии начиналось любое «ничего страшного». Сначала одна тарелка супа, потом чужая кастрюля на её плите, потом просьба купить лекарства, занести ключи, забрать ребёнка из музыкальной школы, потому что «вы же всё равно дома». Оля тогда была моложе, злилась громче и думала, что мать не понимает. Теперь она видела, что мать понимала, только не умела остановиться.
За столом ели сначала молча. Потом Тамара спросила у Валеры, починил ли он наконец замок в подвальной двери. Марья Николаевна рассказала, что в магазине у остановки стали продавать яблоки поштучно, и теперь не надо брать целый пакет. Вячеслав Фёдорович достал из кармана маленький пузырёк с таблетками, положил рядом с ложкой и забыл про него до конца обеда.
Никто не говорил о своём одиночестве. От этого оно было заметнее. Они спрашивали про петли на балконной двери, про очередь к окулисту, про то, у кого остался хороший молоток. Обычные вопросы, с которыми можно прийти к человеку, не опуская глаз.
Лидия слушала вполуха. Она следила, чтобы суп не пролился на клеёнку, чтобы Валере не досталась котлета поменьше, чтобы Тамара не положила соль, не попробовав. Когда Марья Николаевна потянулась за хлебом и задела локтем стакан, Лидия подхватила его у самого края, поставила ровно и прижала салфетку к мокрому следу на клеёнке.
— Вот это рука, — сказал Вячеслав Фёдорович. — Столовая школа.
— Не школа, а работа, — ответила Лидия.
После второго блюда Оля начала собирать пустые тарелки. Лидия сперва хотела остановить её, но посмотрела на дочь и промолчала. Оля сложила тарелки у раковины, открыла воду, нашла под раковиной губку. Тамара встала помочь, но Лидия посадила её обратно.
— Вы платили за обед, а не за посуду.
— Я дома всё равно мою.
— Дома и мой.
Сказано было без грубости. Тамара пожала плечами и села.
К чаю достали тонкие вафли. Лидия купила их утром, потому что пироги решила не печь. Пироги были бы уже из прежней жизни, из той, где она сама прибавляла к просьбе ещё два противня, чтобы никому не показалось мало.
В дверь снова позвонили, когда чай уже наливали. Андрей открыл. На пороге стоял Борисыч с четвёртого этажа, в расстёгнутой рубашке и с газетой под мышкой.
— Я это, к Лидии Петровне. Мне говорили, сегодня можно.
— По записи можно, — сказала Лидия из кухни.
Он снял кепку и заглянул через плечо Андрея.
— Я бы тихонько. Мне много не надо. Деньги во вторник будут.
Оля застыла с мокрой тарелкой в руках. Вот оно, подумала она. Сейчас мать скажет, что пустяки. Найдёт табурет, подвинет всех, достанет из холодильника своё. Потом этот Борисыч придёт ещё раз, приведёт приятеля, попросит завернуть домой.
Лидия вышла в коридор. На фартуке у неё осталось пятно от томата.
— Борисыч, я тебе вчера у магазина сказала. Восемь мест. Сегодня всё занято.
— Да я постою.
— Есть стоя я у себя не разрешаю.
Он помял кепку.
— Неловко вышло.
— Неловко, — согласилась Лидия. — Во вторник занесёшь деньги за следующее воскресенье, если место будет. А сейчас подожди.
Она вернулась на кухню, взяла чистую банку с крышкой и налила в неё щей из маленькой кастрюльки, которая стояла на дальней конфорке. Добавила кусок хлеба в пакет.
Андрей смотрел на неё с прежним упрёком, но Лидия сама сказала, не поднимая глаз.
— Это не обед. Это потому что у него сахар падает, когда он день не ест. Сидеть за столом он будет по правилам.
Она вынесла банку Борисычу.
— Банку потом вернёшь. Хлеб не возвращай.
— Спасибо, Лидия Петровна.
— Не задерживай дверь, сквозняк.
Он ушёл. Лидия закрыла замок и постояла секунду в коридоре. Когда она вернулась, за столом говорили тише. Вячеслав Фёдорович первым поднял стакан с чаем.
— За правила, значит.
— Пейте уже, — сказала Лидия.
После трёх соседи разошлись. Тамара оставила на табурете губную помаду, вернулась за ней и сказала Оле.
— Вы её не ругайте. Она нас больше ругает.
— Есть за что? — спросила Оля.
— За лишнее. За опоздание. За «потом отдам». За то, что я в прошлый раз солонку в сумку сунула вместе с салфетками. Она мне на лестнице вернула.
Тамара улыбнулась, но Оля поняла, что это не шутка про солонку. Женщина оправдывала Лидию перед ними, хотя её никто не просил.
Когда дверь закрылась за последним, кухня сразу стала маленькой. Столик вернулся в спальню, стулья в коридор. Андрей снял с крючка полотенце и начал вытирать клеёнку. Делал он это плохо, размазывал капли к краю.
— Оставь, — сказала Лидия.
— Уже начал.
— Тогда выжимай тряпку.
Он выжал. Оля мыла тарелки. Вода была горячая, пар поднимался к лицу, и ей стало стыдно за то, что она ждала провала. Не хотела, но ждала. Тогда было бы проще. Можно было сказать матери, что она опять не справилась с чужой просьбой.
— Мам, — сказал Андрей, — ты с этого сколько получила?
— Ничего не получила. Продукты отбила. Немного осталось на газ и моющее.
— Вот. Мы об этом и говорим. За целый день.
Лидия села на табурет у окна. Фартук она не сняла, только вынула из кармана деньги и разложила на столе кучками. Купюры отдельно, мелочь отдельно. Оля помнила, как в детстве мать так же раскладывала сдачу после базара, считала до рубля и всё равно вечером могла отдать кому-нибудь пачку масла, если человеку нужнее.
— Вы думаете, я торговлю открыла? — спросила Лидия.
— Мы думаем, ты устанешь, — сказала Оля. — И опять будешь делать вид, что тебе это легко.
Лидия пересчитала мелочь.
— Я тридцать лет кормила людей не потому, что они сироты. Это работа была. Нормальная работа. Потом столовую закрыли, вас вырастила, отца проводила, и все решили, что мне теперь надо отдыхать.
— А тебе не надо?
— Надо. В понедельник. Во вторник. В пятницу после обеда. А воскресенье у меня было самое пустое.
Андрей сел напротив неё.
— Мы можем приезжать чаще.
— Вы приезжаете проверять, жива ли я и не отдала ли кому-нибудь шторы.
Он хотел возмутиться, но Оля коротко посмотрела на него, и он промолчал.
— Мы за тебя боимся, — сказала она.
— Бойтесь. Но не решайте за меня, кто пользуется моей добротой. Я сама теперь смотрю.
— Ты Борисычу суп отдала.
— Отдала. Один раз. Не место за столом и не воскресенье целиком. Разницу видишь?
Оля промыла последнюю тарелку и поставила её в сушку.
— Вижу, — сказала она не сразу.
Лидия потерла переносицу. Она сидела так, будто ноги вспомнили заводскую смену. Только лицо у неё было не жалкое. Скорее собранное, как после большой работы, которую удалось закончить без пересортицы и жалоб.
— Я им не мать, — сказала Лидия. — И не прислуга. Я повар. Если забуду, ты мне скажешь. Только не заранее.
Через неделю Оля приехала одна. В воскресенье, без звонка, но к двум без десяти. На лестнице она встретила Валеру. Он нёс от машины складной табурет с новой перекладиной.
— Ваш брат велел передать, — сказал он. — Сам не смог, у него младший с температурой. Сказал, табурет не подарок, а имущество кухни. Я не понял, но передаю.
Оля усмехнулась.
На кухне снова кипели щи. Лидия стояла у стола и резала укроп. Фартук был тот же, тёмно-синий, только выстиранный.
— Ты чего? — спросила она.
— Пообедать.
— У меня мест нет.
— Валера сказал, одно появилось. У него ночная.
Лидия посмотрела на дочь внимательно, будто проверяла, не пришла ли та снова с разговором.
— Суп, второе, чай. Триста пятьдесят.
Оля достала из кошелька пятьсот рублей и положила на край стола.
— Без лука можно?
— Нельзя. Уже в супе.
— Тогда как всем.
Лидия отсчитала сдачу. Сначала сторублёвую, потом пятидесятирублёвую купюру из денег, которые берегла для размена. Оля раскрыла ладонь и взяла всё до копейки.
— Садись не у окна, — сказала Лидия. — Там Марья Николаевна.
Оля села на табурет с новой перекладиной и пододвинула к себе ложку.
Спасибо, что читаете наши истории
Ваши лайки, комментарии и репосты — это знак, что истории нужны. Напишите, как вы увидели героев, согласны ли с их выбором, поделитесь ссылкой с друзьями. Если хотите поддержать авторов чуть больше, воспользуйтесь кнопкой «Поддержать». Мы очень ценим всех, кто уже сделал это. Поддержать ❤️.