Лариса поставила рулон укрывного материала к крыльцу и прижала его кирпичом. Ветер с поля всё время разворачивал белый край, и тот хлопал по доскам, будто кто-то снизу пытался привлечь внимание.
— Опять закутаешь, как младенца на выписку, — сказала Тамара из-за сетки.
Лариса выпрямилась не сразу. Спина после автобуса ныла, в ладонях остался серый след от мокрой верёвки. Она хотела ответить спокойно, но услышала в соседкиной фразе то, чего там, может, и не было.
— Моё дело. У тебя свои розы, у меня свои.
Тамара не обиделась. Она стояла в старой куртке, с ведром под яблоки. Яблоки у неё в этом году были мелкие, кислые, и всё равно она собирала каждое, не давала падалице лежать под деревом.
— Так я про твои и говорю. У тебя ведь две зимы подряд одно и то же.
Лариса подняла рулон и понесла к клумбе у забора. На клумбе оставались пять кустов из девяти. Два чайно-гибридных, низкая флорибунда, плетистая у дуги и старый куст с розовыми простыми цветами, который прежние хозяева называли шиповником, хотя он цвёл всё лето, если срезать отцветшее. Весной Лариса вырезала из него чёрные палки и почти решила выкопать, но изнизу пошли крепкие красные побеги.
Год назад она укрыла розы в конце сентября. Тогда по ночам передали до минус двух, и Лариса испугалась. Муж раньше говорил, что мороз приходит всегда внезапно, застанет врасплох и потом будешь смотреть на пустые места. Мужа уже не было второй сезон, а фраза осталась как поручение. Лариса натянула по дугам плёнку, сверху старое одеяло, по краям доски, чтобы не сорвало. В октябре стало тепло. Под плёнкой на солнце запотело, но открывать она боялась. Весной, когда сняла доски, оттуда пахнуло сырой прелой листвой. Побеги были бурые, мягкие у основания.
— Это мороз их взял, — сказала она тогда Тамаре.
Тамара промолчала, только присела, потрогала землю у куста и вытерла пальцы о траву.
Теперь Лариса заранее привезла новый укрывной материал, шпагат, медный препарат в маленьком пакете и садовые перчатки, которые в магазине называли непромокаемыми. На упаковке была нарисована женщина с улыбкой и чистой розой в руке. Лариса в магазине долго вертела пакет. Продавец сказал, что укрывать лучше пораньше, пока погода позволяет, а то потом все приезжают в последний день и покупают что осталось. Лариса купила два рулона.
— Ночью опять плюс восемь, — сказала Тамара.
— А через неделю минус.
— Ночью. Один раз. Земля тёплая.
Лариса развернула материал на траве, чтобы отмерить кусок. Белое полотно легло на мокрые листья, сразу взяло на себя грязные следы.
— Ты в прошлом году тоже всё знала, — сказала она. — Только у тебя участок с горки, сухо. А у меня низина.
— Вот потому тебе и нельзя рано закрывать наглухо.
Это слово задело. Лариса вдруг увидела, как сама вбивает кирпичи по краям, поправляет одеяло, укладывает сверху старую клеёнку от кухонного стола. Будто ей надо было не розы сохранить, а закрыть что-то от самой себя.
— И что, ждать, пока всё замёрзнет?
— Не всё. Дать им понять, что осень пришла.
Тамара поставила ведро у калитки и вошла без приглашения. Они так ходили друг к другу уже десять лет, но после смерти Сергея Лариса стала замечать каждое чужое движение на своём участке. Тамара это, кажется, понимала. Она не пошла сразу к розам, сначала подняла с дорожки перевёрнутый пластиковый горшок и поставила к сараю.
— Покажи, где весной вырезала.
Лариса хотела сказать, что помнит и без показа. Вместо этого присела возле чайной розы. На нижней части побегов виднелись тёмные пятна, а один старый срез был серый, сухой.
— Вот тут. И тут. Весь куст был чёрный.
Тамара раздвинула побеги двумя пальцами.
— Мороз сушит иначе. А это у тебя мокло. Листья внутри оставила?
— Они сами опали.
— Опали и остались под укрытием.
Лариса отвернулась к дорожке. Между плитками пробилась мелкая сорная трава. Сергей всегда сердился на зелень в швах, называл её тихой нахалкой. В последние годы он уже больше сидел на лавке, чем копал, но советы раздавал прежним голосом, будто за плечами у него был целый совхоз. Розы они сажали вместе, спорили из-за расстояния, из-за сорта, из-за того, можно ли брать саженец без бирки у женщины на рынке. Потом он болел, и Лариса делала всё сама. Чем меньше он мог, тем плотнее она укрывала осенью.
— Я не могу приезжать каждую неделю, — сказала она. — У меня автобус по субботам, а если дождь, то вообще. Мне надо сделать и уехать.
— Так и сделаем, только не сегодня.
— А если потом снег?
— Снег не беда. Беда, когда тепло, мокро и без воздуха.
Они стояли над кустами, и Лариса слышала, как за соседним сараем ветер сбивает яблоки на жестяную крышку старой бочки. Сухой удар, потом ещё один. День был серый, но не холодный. На одной розе висел поздний бутон, плотный, с малиновым краем. Лариса утром хотела его срезать в банку, но пожалела. Теперь бутон выглядел не украшением, а доказательством. Роза ещё не собиралась спать.
— Цветок снять? — спросила она.
— Пока оставь. И азотом уже не корми, если вдруг собралась. В августе розам не надо гнать зелень.
— Я не кормила.
— Хорошо.
Тамара говорила без торжества. От этого Ларисе было легче злиться, но труднее спорить.
Они договорились на следующую субботу не укрывать, а убрать листву. Лариса ворчала, что приехала зря с рулонами, но к вечеру оставила их на чердаке сарая, где было сухо. Тамара принесла из дома старую пластиковую миску для больных листьев и сказала не класть их в компост. Лариса кивнула. У неё на флорибунде всё лето была чёрная пятнистость, листья желтели и падали раньше времени. Она собирала их не каждый раз, потому что казалось, земля всё равно всё заберёт.
В следующую субботу пошёл мелкий дождь. Лариса приехала после обеда, в резиновых сапогах и с термосом. На остановке никто не говорил о погоде, все только вздыхали, глядя на серое поле. В посёлке дым не поднимался, а стелился низко, и мокрые дорожки блестели между участками.
Тамара уже ждала у себя, но не торопила. Они пили чай в её кухне, у окна с видом на пустые грядки. На столе лежал блокнот в клетку, где Тамара записывала не сорта, а даты. Первый заморозок, первый снег, когда закрыла торцы, когда открыла весной. Цифры были неровные, некоторые строки перечёркнуты.
— Ты что, всё это ведёшь?
— Не всё. То, что забывается.
Лариса провела пальцем по строчке за прошлый год.
— Минус шесть только в ноябре был?
— У нас, да. А до этого две недели мокрело.
— По телевизору говорили зима ранняя.
— По телевизору для области говорят. У них там и север, и юг, и город. А у нас низина и ветер.
После чая они вышли к Ларисиным розам. Дождь почти перестал. Земля липла к совку. Лариса сняла все листья с больной флорибунды, собрала опавшие под кустами, вырезала тонкий сломанный побег. Тамара остановила её, когда она раскрыла секатор над крепкой веткой.
— Эту оставь.
— Она длинная. Не влезет.
— Пока ей не надо влезать. Сильную обрезку весной. Осенью только то, что сломано, больное и будет хлестать по укрытию. Иначе срез плохо подсохнет, зимой от него побег ниже начнёт усыхать.
Лариса опустила секатор.
— Сергей резал коротко.
— Может, у него и выходило. Годы разные бывают.
Тамара не стала говорить, что Сергей ошибался. Лариса была ей за это благодарна и оттого опять почувствовала раздражение, только уже на себя.
Они связали длинные побеги мягко, не стягивая в тугой пучок. Плетистую розу Тамара велела не снимать с дуги целиком. У Ларисы не было сил уложить её в канавку, да и сорт она не знала. Они только подвязали плети ниже и убрали концы, которые могли биться о железо. Потом Тамара показала, как подсыпать к основанию сухую землю из мешка, а не сгребать с корней.
— Сейчас ещё рано высоко окучивать, — сказала она. — Мешок поставь в сарай. Когда будут морозы несколько ночей подряд и лист облетит, тогда подсыплешь. Сухую. Не глину мокрую.
Лариса посмотрела на мешок. Он стоял возле сарая, белый, с зелёной полосой, совсем не похожий на решение. Ей хотелось сегодня же закончить всё, закрыть, придавить, уехать в город и не думать до весны. Но закончить не получалось. Нужно было ещё приехать. Нужно было смотреть.
В городе неделя пошла неровно. В понедельник днём было почти тепло, во дворе дома дети гоняли мяч в кофтах. Во вторник ночью стукнул морозец, утром на машинах лежала тонкая корка. Лариса достала телефон и открыла прогноз для посёлка, не для города. Раньше она смотрела только общую строку, теперь нашла почасовую. В четверг обещали дождь, в пятницу плюс пять, в субботу ночью минус четыре.
Она позвонила Тамаре.
— Может, в воскресенье?
— В воскресенье посмотрим. Не по цифре одной решать будем.
— А по чему?
— По земле. По листу. По тому, что дальше обещают.
Лариса хотела пошутить, что розы скоро начнут расписку давать, но не сказала. В голосе Тамары слышалась не важность, а обычная усталость. Может, она тоже не хотела в воскресенье ехать на участок. Может, ей тоже хотелось закрыть сезон и лечь вечером перед телевизором, не думая о дугах, мешках и мокрых перчатках.
В воскресенье было ясно. Первый настоящий холод держался в тени до полудня. Лариса пришла к розам и увидела, что оставшийся бутон почернел по краю. Листья на чайной розе повисли, часть сама легла под куст. Земля сверху схватилась тонкой коркой, но под пальцами была мягкая.
Тамара пришла с мотком шпагата и деревянными колышками.
— Ещё рано закрывать торцы, — сказала она.
— Опять рано?
— Уже можно ставить дуги и накинуть, чтобы сверху не лило. Но снизу воздух пусть ходит. Закроем, когда минус будет держаться, а не заглядывать на одну ночь.
Лариса не спорила. Они поставили дуги, связали их поперечными рейками, чтобы снег потом не продавил середину. У основания кустов Лариса насыпала сухую землю холмиком, без фанатизма, как сказала Тамара. Сверху положила немного сухих дубовых листьев из мешка, не тех, что валялись больные под розами. Белый материал лёг на дуги легко, не касаясь побегов. Края они прижали кирпичами не вплотную, оставив щели с двух сторон.
— Так же задует, — сказала Лариса.
— Пусть чуть дует. Сейчас это лучше, чем баня.
Слово оказалось точным. Лариса вспомнила прошлогоднюю плёнку, капли изнутри, своё облегчение от того, что всё закрыто. Ей стало неприятно, будто она не розы берегла, а проверяла собственную старательность.
— Я думала, если плотнее, значит надёжнее.
— Мы все так думаем, когда страшно.
Тамара сказала это тихо, глядя не на Ларису, а на кусты. Между ними не было ни утешения, ни суда. Только пять роз под белым укрытием, не окончательно закрытым, с воздухом понизу.
Через две недели ударили морозы. Не сильные, но ровные, с сухим скрипом на дорожках. Лариса приехала в будний день, взяв отгул. В автобусе пахло мокрой шерстью и чьим-то хлебом из пакета. На её остановке вышли трое, и все пошли в разные стороны, не разговаривая.
Тамара ждала у калитки.
— Теперь можно.
Они закрыли торцы, добавили по краям ещё кирпичей, но сверху оставили материал без плёнки. Тамара сказала, что если пойдут затяжные дожди перед морозом, можно защитить верх от воды, но не запечатывать розы со всех сторон. Лариса слушала и уже не ловила в каждом слове укор.
Плетистую розу они обмотали мешковиной по дуге со стороны поля, чтобы зимний ветер меньше сушил побеги. Тамара проверила узлы.
— Весной не забудь открывать постепенно. Солнце в марте обманное. Сразу сорвёшь всё, потом ночной мороз прихватит.
— Запишу.
— Запиши.
Лариса улыбнулась впервые за весь день. Не потому, что всё стало легко. Просто слово не прозвучало как приказ.
Зимой она несколько раз приезжала после снегопада и набрасывала снег к укрытию, не ломая дуги. В оттепель в январе, когда с крыши сарая капало, она приподняла один край с подветренной стороны и увидела внутри сухие побеги. Не полезла дальше, не стала поправлять каждую ветку. Только убрала мокрый ком листьев, занесённый ветром, и снова прижала край кирпичом.
Весной снег сошёл рано. В городе уже мыли подъезды, а на даче земля у забора ещё держала холод. Лариса приехала с маленьким секатором и блокнотом, который купила в киоске возле остановки. Тамара была у себя и чистила старую лейку от накипи.
— Пойдём? — спросила Лариса.
— Пойдём.
Они открывали розы не сразу. Сначала откинули торцы, потом через неделю сняли один слой материала, потом уже убрали дуги. Под укрытием не было прошлогоднего прелого запаха. Побеги стояли коричнево-зелёные, живые у основания. Не все. У одной чайной розы верхушки почернели, плетистая потеряла тонкую боковую ветку, флорибунда выглядела хуже остальных. Но возле земли на трёх кустах набухали красные почки.
Лариса присела, осторожно срезала почерневший конец до светлой сердцевины и показала Тамаре.
— Так?
— Так.
Больше Тамара ничего не сказала. Лариса и не ждала. Она достала из кармана блокнот, написала дату, потом коротко вывела карандашом, что торцы открыты, побеги живые, сильную обрезку сделать позже. Подумала и добавила ниже две строчки про осень. Не спешить. Смотреть по земле.
Солнце поднялось над полем, и белый укрывной материал, сложенный у дорожки, уже не казался ей щитом. Просто ткань. Нужная, когда её кладут вовремя.
Как можно поддержать авторов
Если текст вам понравился, дайте нам знать — отметьте публикацию и напишите пару тёплых строк в комментариях. Расскажите о рассказе тем, кому он может пригодиться или помочь. Поддержать авторов можно и через кнопку «Поддержать». От души благодарим всех, кто уже поддерживает нас таким образом. Поддержать ❤️.