— У них сейчас акция до пятнадцатого, — сказала Лариса и положила папку на край скамейки. — Потом на восемнадцать тысяч дороже.
Скамейка стояла у кладбищенской конторы, под мокрым тополем. С листьев капало на папку, и Лариса сразу подставила под неё сумку, будто бумага была живее всего вокруг. На обложке, в прозрачном кармане, чернел памятник с двумя овальными портретами. По бокам у него были вазоны, невысокая ограда и полированная плита, такая гладкая, что на фотографии в ней отражалось небо.
Нина посмотрела не на памятник, а дальше, туда, где за рядами берёз начиналась старая часть кладбища. Там лежали мама с папой, пока ещё под деревянным крестом и временной табличкой. После дождя земля осела, и у края холмика проступила глина.
— Какая акция, Лар? Это же не кухня.
— Я понимаю, — Лариса говорила терпеливо, как с человеком, который нарочно не хочет услышать простые вещи. — Но всё равно есть сезон, мастера, цены. Нам надо решить.
— Нам надо к ним сходить сначала.
— Сходим. Я для этого и приехала.
Они пошли по дорожке, обходя лужи. Нина несла в пакете тряпку, секатор и две хризантемы в горшках, купленные утром возле остановки. Лариса шла рядом в коротком светлом пальто и всё время придерживала его на груди. Её каблуки вязли в размокшем песке, но она не жаловалась. Только однажды остановилась, отряхнула с носка комочек земли.
— Вот видишь. Поэтому я и говорю, надо делать нормально. Плитку, бордюр. Чтобы не месить это каждый раз.
Нина ничего не ответила. Она знала, что Лариса произнесла «каждый раз» не о себе. Лариса приезжала на похороны, на сорок дней, потом на мамин день рождения. До папиной смерти она приезжала реже, хотя звонила исправно. Деньги переводила без напоминаний, на лекарства, на сиделку после инсульта, на новые очки маме, когда та разбила старые у ванной. Нина не забывала этого. Но помнить деньги было легче, чем не помнить вечера, когда папа отказывался есть суп, а мама звала Нину из комнаты тонким сердитым голосом, потому что боялась идти до туалета одна.
У могилы Лариса остановилась чуть позади.
— Господи, как всё просело.
— Земля садится. Весной ещё подсыпать надо будет.
Нина поставила пакет на мокрую траву, сняла с креста выцветшую ленточку от похоронного венка, поправила табличку. Фотография на ней была маленькая, общая, мама и папа сидели рядом на дачной лавке. Мама в тёмной кофте, папа с прищуром, потому что солнце било ему в глаза. Нина выбрала именно этот снимок, не парадный. Лариса тогда по телефону сказала, что надо было по отдельности и получше качеством.
— Я смотрела варианты, — начала Лариса. — Можно не такой высокий. Но если брать гранит, лучше сразу нормальный. И ограду. И они предлагают уход. Весной убрать, летом цветы, осенью закрыть. Присылают фотографии.
Нина разрезала ножницами тонкую верёвку на горшке.
— Кому присылают?
— Нам.
— Мне зачем фотографии? Я могу приехать.
— Ты можешь, а я не могу. И что теперь?
Лариса сказала это не громко, но Нина сразу выпрямилась. Ветер протянул по соседним венкам шелестящую волну. Где-то за рядом памятников мужчина стучал молотком, закрепляя оградку.
— Я тебя не упрекаю.
— Упрекаешь. Просто не такими словами.
— Я сказала только, что могу приехать.
— А я не могу. У меня работа, поезд, билет, муж с давлением. Я каждую поездку по неделе выкраиваю между всем этим. Ты думаешь, мне приятно смотреть на их могилу по чужим фотографиям?
Нина присела и стала вынимать хризантему из пластикового горшка. Корни держали землю плотным комом. Нина помнила, как мама на балконе пересаживала рассаду и всегда говорила, что корень надо тревожить поменьше. Не потому, что знала ботанику, а потому что жалела всё живое, даже хилые помидоры.
— Тогда приезжай, когда можешь, — сказала Нина. — Не надо вместо этого ставить тут выставку.
— Выставку?
— А что это? Плита, вазоны, портреты в овале. Ещё лампадку электрическую давай поставим, чтобы мигала.
Лариса побледнела. На холоде у неё и так было лицо без румянца, а тут оно стало совсем резким, с тонкими складками возле губ.
— Не язви.
— Я не язвлю.
— Я хочу, чтобы у родителей было достойно.
— А сейчас недостойно?
Лариса посмотрела на крест, на осевшую землю, на банку с водой, которую Нина оставила в прошлый раз у ограды. Банка была обычная, из-под огурцов, с отбитым краем. В ней плавали два пожухлых листа.
— Сейчас временно.
— Временно не значит стыдно.
— Нин, ну нельзя же всю жизнь с банкой из-под огурцов.
Нина резко воткнула совок в землю. Он вошёл плохо, наткнулся на корень. Она потянула, земля разломилась неровно, и на колени брызнула мокрая крошка.
— Папа сам такие банки под рассаду собирал.
— Папа ещё в старой куртке двадцать лет ходил. Это не значит, что мы должны его в этой куртке помнить.
Они замолчали. Эта фраза получилась у Ларисы слишком быстро, и она сама это поняла. Папина старая куртка висела теперь у Нины в кладовке, выстиранная, с зашитым карманом. Никто не решался выбросить.
Мимо прошла женщина с ведром и веником, кивнула им, будто они были соседками по подъезду. Лариса отвернулась и достала из сумки бумажный платок.
— Я не о куртке, — сказала она.
— Я поняла.
— Нет, не поняла. Ты всё время думаешь, что я откупаюсь.
Нина вдавила ком земли обратно, но хризантема стояла криво. Она поправила её ладонью.
— Я так не говорила.
— Зато я слышу. Когда ты говоришь, что надо руками, надо самой, надо приехать. У тебя всё настоящее, а у меня по смете.
Нина подняла голову.
— А у меня, думаешь, всё настоящее? Я иногда сюда еду и злюсь всю дорогу. Потому что опять я. Потому что в субботу хотела просто дома посидеть, постирать, лечь. Приезжаю, убираю, а сама думаю, что мама бы сказала, что я поздно приехала и цветы не те. И мне стыдно за это. За то, что злюсь.
Лариса смотрела на неё внимательно, без прежней готовности возразить. Потом перевела взгляд на хризантему.
— Мама сказала бы, что цветы дорогие и зря потратилась.
Нина неожиданно усмехнулась. Коротко, почти без улыбки.
— Это да.
Лариса опустилась на корточки рядом, неудачно поставив каблук в мягкую землю. Пальто она всё-таки испачкала, но, кажется, уже не заметила, и заговорила тише.
— В тот февраль, когда папу положили, я купила билет. Уже поезд был вечером. А у Серёжи тогда с сердцем прихватило. Скорая, больница. Я тебе сказала, что не вырваться. Ты сказала, ничего, справимся. И всё. А я потом три недели каждую ночь просыпалась и думала, что ты там одна с ними двумя. И что я хорошая только по телефону.
Нина помнила тот февраль. Она тогда действительно сказала, что справится. Не потому, что была сильной, а потому что не было сил разговаривать. Мама сидела на кровати в папиной рубашке, которую зачем-то достала из шкафа, и требовала ехать к нему в больницу немедленно, хотя посещения уже закончились. Нина тогда положила телефон на подоконник, чтобы Лариса не слышала, как мама кричит.
— Я не знала про три недели, — сказала Нина.
— А я не знала, что ты злилась. Ты же у нас всё можешь.
— Я не всё могу.
Они сказали это почти спокойно, и от спокойствия стало труднее. Ссора не кончилась, просто под ней обнаружилось другое место, куда обе старались не наступать.
Лариса взяла вторую хризантему, покрутила горшок в руках.
— Как её сажать?
— Сначала размять немного. Только корни не рвать.
— Я порву.
— Не порвёшь.
Нина подвинулась, показывая место у края холмика. Лариса сняла перчатку. Рука у неё была с аккуратным маникюром, на безымянном пальце остался след от кольца, которое она снимала на зиму, когда пальцы отекали. Она тронула землю осторожно, потом сильнее. Пластиковый горшок подался, и влажный ком вышел целиком.
— Вот так?
— Да.
Некоторое время они занимались молча. Нина подсыпала землю, Лариса держала стебли, чтобы их не прижало. Потом Нина пошла к колонке за водой. Лариса осталась у могилы и стояла с папкой под мышкой, не зная, куда деть свободную руку.
У колонки была очередь из трёх человек. Пожилой мужчина наливал воду в пятилитровую бутыль и долго закручивал крышку, потому что пальцы не слушались. Нина ждала, глядя на струйку, которая стекала по бетонному корыту. Ей вдруг пришло в голову, что Лариса, может быть, и правда всё это время стояла где-то в стороне с папкой, билетами, переводами, чужими фотографиями. Не рядом с кроватью, не у плиты, не в аптеке. Но тоже не с пустыми руками.
Когда Нина вернулась, Лариса сидела на скамейке возле соседней ограды и разговаривала по телефону.
— Нет, сегодня не буду решать, — говорила она. — Я перезвоню на неделе.
Она увидела Нину и закончила разговор.
— Это мастер?
— Да.
— И что?
— Сказала, что подумаем.
Нина полила хризантемы. Вода легла тёмными кругами вокруг стеблей.
— Я не против памятника, Лар.
— Но не такого.
— Не такого. И без плитки на всю землю. Мама любила, когда трава. Помнишь, как она у подъезда ругалась, если дворники всё срезали до грязи?
— Помню. А папа говорил, что она за одуванчики как за родню вступается.
Лариса снова усмехнулась, но глаза у неё были красные.
— Можно сделать невысокий, — сказала она. — Без этих вазонов. С хорошей надписью. И уход не каждый месяц. Я могу оплачивать подсыпку, если надо, уборку после зимы. Не потому что ты не приедешь. Потому что я тоже хочу что-то делать.
Нина хотела сказать, что деньги не действие. Но уже понимала, что это будет неправда. Деньги были билетами, лекарствами, чужим временем, тяжёлой плитой, которую они сами не поднимут. Просто они не могли заменить всё остальное.
— Тогда давай так, — сказала она. — Камень выберем вместе. Простой. Без фотографии, может быть. Или с одной общей, если получится нормально. А цветы я буду сама. Когда ты приезжаешь, вместе. Если не приезжаешь, не присылай мне отчёты с картинками.
— Не буду.
— И не говори, что у них тут акция.
— Постараюсь.
Они постояли ещё немного. Ветер сдвинул ленточку на соседнем венке, та зацепилась за металлический лист и тихо затрещала.
— Нин.
— Что?
— Можно я папку у тебя оставлю? Чтобы мы вечером посмотрели. Не здесь.
— Оставь.
Лариса протянула папку, но Нина не взяла сразу.
— Только ты тоже посмотри, — сказала Нина. — Не просто мне оставь.
— Посмотрю.
На обратном пути Лариса уже не обходила каждую лужу. У ворот она остановилась, наклонилась и счистила с каблука землю сухой щепкой. Нина ждала рядом, держа пакет с пустыми горшками и мокрой тряпкой. Потом Лариса выпрямилась и забрала у неё пакет.
— Дай, я донесу.
— Там грязно.
— Я вижу.
Они дошли до остановки молча. Автобус должен был прийти через двенадцать минут. Нина поставила папку на колени, Лариса держала пакет, осторожно, двумя пальцами. Из него торчал зелёный край совка.
— Ты весной меня позовёшь, когда подсыпать надо будет? — спросила Лариса.
— Позову.
— Не после того, как всё сделаешь?
Нина посмотрела на неё. Лариса не улыбалась.
— Позову до.
Автобус показался за поворотом. Нина поднялась, папка съехала на край скамейки, и Лариса успела придержать её ладонью. Плёнка на обложке была в каплях, памятник под ней расплылся и уже не казался таким чёрным и окончательным.
— Вечером чай поставишь? — спросила Лариса.
— Поставлю. Только без разговоров про скидки.
— Ладно. Про скидки завтра.
Нина хотела ответить резко, но Лариса впервые за день сказала это без защиты, почти по-сестрински. Поэтому Нина только взяла у неё пакет, достала совок и сунула обратно получше, чтобы не порвал тонкий полиэтилен.
— Завтра посмотрим, — сказала она.
Спасибо, что читаете наши истории
Если эта история откликнулась, пожалуйста, отметьте её лайком и напишите пару слов в комментариях — нам очень важно знать, что вы чувствуете. Если захочется поддержать нашу команду авторов, это можно сделать через кнопку «Поддержать». Отдельное спасибо всем, кто уже однажды нас поддержал — вы даёте нам силы писать дальше. Поддержать ❤️.