— Мам, ты только не начинай меня мирить. Просто скажи ему, что я завтра не приду.
Лида стояла у плиты и держала крышку от сковороды на весу. Крышка была горячая, через прихватку тепло всё равно пробивалось к пальцам. На сковороде шипел лук для гречки, телефон лежал на подоконнике, включённый на громкую связь.
— Куда не придёшь? — спросила Лида.
— К нему. Он же опять через тебя спрашивал, когда я заберу коробки из гаража. Вот и скажи, что не приду. Пусть сам их вынесет, если ему мешают.
Лида прикрыла сковороду, но криво, и пар пошёл к окну. На стекле выступило мутное пятно.
— Света, я не могу так сказать. Он спросил про субботу.
— Ну вот и ответь.
— Ответь сама.
В телефоне помолчали. Лида даже услышала короткий шорох, будто дочь закрыла трубку ладонью и сказала кому-то в комнате подождать.
— Мам, ну опять ты. Мы же договорились, пока он не извинится, я с ним не разговариваю.
Лида не помнила, чтобы она договаривалась. Договорились Света с Игорем, каждый отдельно и каждый с ней. После летней ссоры у нотариуса они разошлись так быстро, что Лида тогда не успела застегнуть сумку. Речь шла о старом гараже отца, о том, кто пользовался, кто платил, кто забрал компрессор и почему в документах опять не хватало какой-то справки. Потом уже никто толком не говорил о гараже. Говорили о тоне, о прошлых обидах, о том, кто всегда первый, кто никогда, кто при матери делает вид.
Сначала Лиде казалось, что это на неделю. Взрослые люди наговорят, остынут и сами посмеются. Она передала Игорю, что Света не хочет ехать в гараж одна. Передала Свете, что Игорь может подъехать после работы. Потом передала, что он не обязан ждать до восьми. Потом, что она тоже не обязана отпрашиваться из-за его смен. К августу Лида уже не знала, где её слова, а где чужие.
— Свет, у меня лук горит.
— Мам, ты услышала?
— Услышала.
— Только без своих добавлений.
Лида сняла сковороду с огня и выключила конфорку. Лук не сгорел, только стал темнее по краям. Она посмотрела на него с облегчением, будто спасла что-то более важное.
— Без добавлений, — повторила Света. — Скажи ему, что если коробки ему поперёк горла, пусть выбрасывает. Мне всё равно.
Лида хотела ответить, что не всё равно. В тех коробках лежали Светины школьные альбомы, банка с пуговицами от бабушкиных пальто, два детских рисунка её сына, которые Света сама когда-то положила в папку. Но дочь уже попрощалась и отключилась.
Через десять минут позвонил Игорь.
— Мам, ты дома?
— А где мне быть?
— Не знаю. Ты последнее время всё время занята.
Лида присела на табурет. Гречка ещё не была промыта, лук остывал в сковороде. В кухне стало тихо, только холодильник ровно гудел у стены.
— Что у тебя?
— Света тебе звонила?
— Звонила.
— И?
— Игорь, поговори с ней сам.
— Понятно. Значит, опять я крайний.
Он сказал это почти спокойно. За этим спокойствием у Игоря всегда стояло что-то твёрдое, как неразмокший сухарь. В детстве он так молчал, когда отец ругал его за разбитое зеркало в прихожей. Света тогда плакала, хотя зеркало разбил он, а Игорь смотрел в пол и только краснел ушами.
— Ты не крайний.
— Мам, мне завтра нужно поставить машину. В гараже её коробки. Полстены занято. Я не склад.
— Я знаю.
— Тогда передай ей нормально. Без этих твоих смягчений. Пусть до воскресенья заберёт. Не заберёт — вынесу в коридор.
Лида закрыла глаза. Слово «коридор» сразу показало ей бетонный проход между гаражами, пыль на чужих колёсах, выцветшие пакеты на полу. Она представила, как Света потом будет говорить, что брат выставил её вещи к чужим ногам. Игорь будет говорить, что предупреждал. Оба будут звонить ей.
— Не буду я этого передавать.
— В смысле?
— В прямом. Не буду.
Он хмыкнул.
— Хорошо. Тогда я сам решу.
— Вот и реши сам, но ей скажи сам.
— Мам, ты сейчас на чьей стороне?
Лида открыла глаза. На столе лежала горсть гречки, высыпавшаяся из пакета. Несколько крупинок укатились в щель между клеёнкой и стеной.
— На своей, — сказала она и сама удивилась, как коротко вышло.
Игорь не ответил сразу.
— Ладно, — сказал он наконец. — Потом поговорим.
Но потом они не поговорили. Вечером Лида домыла плиту, пересыпала гречку в кастрюлю и поужинала одна. На второй тарелке осталась котлета для Игоря, если бы он заехал, но он не заехал. Лида поставила тарелку в холодильник и почти сразу достала обратно, переложила котлету в контейнер. Сын не просил оставлять ему еду. Это она сама привыкла.
На следующий день Света пришла без звонка. Сняла у двери ботинки, поставила их носами к стене и прошла на кухню в одних носках. У неё была привычка сразу смотреть на стол, как будто по чашкам и хлебу можно понять, кто у матери был до неё.
— Я на пять минут.
— Садись.
— Не могу. У Паши английский.
Паша был Светин младший. Ему было двенадцать, и он за последний год вырос так, что Лида всякий раз удивлялась чужому мальчишескому локтю у себя над плечом. Света положила на стол пакет с творогом и яблоками.
— Это тебе. Творог сегодня свежий.
— Спасибо.
Света не села. Расстегнула куртку и снова застегнула, хотя на кухне было тепло.
— Игорь звонил?
— Звонил.
— Ну?
— Я сказала ему, чтобы он говорил с тобой сам.
Света посмотрела на мать так, будто та уронила что-то хрупкое.
— Зачем?
— Потому что это ваши коробки, ваш гараж и ваши слова.
— Мам, ну не начинай. Ты знаешь, какой он. Он же специально делает больно.
— А ты мне зачем даёшь больные слова? Чтобы я их несла?
Света открыла рот, но не ответила. Лида не собиралась говорить так резко. Она даже испугалась, что дочь сейчас уйдёт и хлопнет дверью, но Света только опустила глаза на пакет.
— Я тебя не просила ругаться с ним.
— Ты просила сказать ему, что тебе всё равно и пусть выбрасывает. Это не ругаться?
— Я бы сама сказала хуже.
— Вот сама и выбирай, как сказать.
За стеной у соседей включили воду. Трубы тонко загудели, потом стихли. Света отодвинула стул и всё-таки села.
— Ты думаешь, мне легко? Он тогда при нотариусе сказал, что я всю жизнь умела только брать.
Лида помнила эту фразу. Игорь сказал её не громко, но так, что нотариус подняла глаза от бумаг. Света побледнела и долго искала в сумке паспорт, который лежал перед ней на столе.
— Я помню.
— А ты молчала.
— Я растерялась.
— Ты всегда теряешься, когда он на меня давит.
Лида взяла пакет с яблоками и поставила на подоконник. Ей нужно было сделать хоть что-то руками, иначе она начала бы оправдываться и опять оказалась бы между ними.
— Света, я тогда должна была сказать ему, что так нельзя. Не сказала. Это моё. А дальше вы оба пришли ко мне и стали говорить друг другу через меня. Это уже ваше.
Дочь усмехнулась, но устало, без злости.
— Хорошо у тебя получается. Моё, ваше.
— Плохо получается. Если бы хорошо, я бы раньше перестала.
Света провела пальцем по клеёнке. На месте, где утром стояла чашка, остался едва заметный круг.
— Он не возьмёт трубку.
— Попробуй.
— И что я скажу?
— Не знаю.
Это «не знаю» оказалось самым трудным. Лида всю жизнь знала, что сказать. Соседке у лифта, учительнице в школе, мужу, когда он приходил с работы молчаливый, детям, когда они ссорились из-за последней мандаринки. Она умела добавлять мягкое слово, убирать острый край, делать вид, что просьба не приказ, а отказ не обида. Теперь она сидела перед дочерью и не знала. И это было честнее, чем все её прежние удачные формулировки.
Света ушла через двадцать минут. У двери она достала телефон, посмотрела на экран и убрала обратно.
— Я потом, — сказала она.
— Как решишь.
— Только ты ему не говори, что я приходила.
Лида молча посмотрела на неё.
— Ладно, — сказала Света. — Поняла.
В субботу Игорь приехал в половине девятого утра с двумя пакетами картошки. Позвонил в домофон коротко, один раз, как почтальон. Лида открыла, хотя ещё была в халате. Он занёс пакеты на кухню, поставил у стены и огляделся.
— Света была?
— Была.
— Ясно.
— Картошку зачем привёз?
— У нас лишняя. Оля сказала тебе завезти.
Оля была его жена. Лида любила её за то, что та никогда не лезла в семейные разборы, но иногда это молчание тоже становилось удобным. Картошка была крупная, с влажной землёй в углублениях. Один клубень выпал из пакета и покатился под стол. Игорь наклонился, поднял, положил сверху.
— Она тебе что сказала?
— Ничего для передачи.
Игорь усмехнулся.
— Теперь у нас новые правила?
— У меня новые.
— Мам, ты же понимаешь, что она сейчас будет выкручивать. Ей бы только потянуть время.
— Игорь, мне не надо это знать вместо неё.
— А кому надо? Она трубку не берёт.
— Напиши ей. Поезжай к ней. Встреться у гаража. Сделай что-нибудь сам.
Он отодвинул пакет ногой, чтобы не мешал проходу.
— Ты говоришь так, будто я мальчик.
— Ты мой сын, но не мальчик.
Эта фраза повисла между ними неловко. Игорь отвернулся к окну. Во дворе дворник подметал мокрые листья к решётке ливнёвки. Метла шла тяжело, листья липли к асфальту и не хотели собираться в кучу.
— Я не собираюсь перед ней унижаться, — сказал Игорь.
— Разговор не всегда унижение.
— Это ты Свете скажи.
Лида покачала головой.
— Нет.
Он резко выдохнул и сел. Стул скрипнул, как в детстве, когда дети раскачивались на задних ножках и отец стучал ложкой по столу.
— Мам, ты хоть понимаешь, что если я сейчас ей позвоню, она решит, что победила?
— Может, решит. А может, не решит.
— Тебе легко.
Лида засмеялась. Не весело, но и не зло. Смех сам вышел, короткий.
— Легко?
Игорь посмотрел на неё и впервые за утро увидел, кажется, не халат, не седые волосы у висков, не кухню, где всегда можно поставить пакеты, а её саму. Лида вдруг почувствовала это и смутилась.
— Ты думаешь, я сплю спокойно после ваших звонков? Ты мне говоришь про её коробки, она мне говорит про твой характер. Потом я варю суп и выбираю, чью фразу испортить, чтобы другой не взорвался. А вы оба потом недовольны, потому что я не так передала.
— Я не знал.
— Ты не спрашивал.
Он опустил голову. На затылке у него волосы поредели, и Лида увидела маленький светлый шрам, который он получил в восьмом классе на турнике. Тогда Света принесла из дома йод и плакала больше него.
— Она правда сказала, что ей всё равно?
— Спроси у неё.
— Мам.
— Игорь.
Они посмотрели друг на друга почти строго. Потом он достал телефон, положил на стол, но не разблокировал.
— Я подумаю.
— Думай.
Он выпил чай стоя. От котлеты отказался, картошку попросил убрать в тёмное место, чтобы не зеленела. Уходя, задержался в прихожей.
— Если она тебе позвонит, не говори, что я спрашивал.
Лида протянула ему шарф, который он забыл на крючке ещё весной.
— Я теперь такие вещи не ношу.
Игорь взял шарф и поморщился, но не от злости.
— Понял.
В воскресенье Лида проснулась рано, хотя будильник не ставила. За окном было серое утро, на балконном стекле держались мелкие капли. Она сварила кашу, вымыла кружку сразу после чая и достала из шкафа пустую миску для картошки. Картошку надо было перебрать, но она оставила пакеты у стены. Пусть полежат.
Около одиннадцати пришло сообщение от Светы. «Мам, у тебя всё нормально?» Лида посмотрела на слова и не сразу ответила. Раньше она написала бы развёрнуто, добавила бы, что давление нормальное, каша удалась, Игорь привёз картошку, а про гараж она ничего не говорила. Теперь она набрала только «Да».
Через минуту Света написала «Он мне вчера звонил».
Лида положила телефон экраном вниз и пошла в комнату полить фикус. Земля в горшке отстала от стенок сухим кольцом. Вода сначала не впитывалась, стояла сверху, потом медленно ушла.
Телефон снова коротко прозвенел. «Я не взяла».
Лида не ответила.
Потом позвонил Игорь. Она смотрела, как на экране появляется его имя, и ждала, пока звонок закончится. Через минуту пришло сообщение «Ты дома?»
Она написала «Дома».
«Света не взяла трубку».
Лида набрала «Значит, реши, что делать дальше».
Он долго не отвечал. Потом появилось короткое «Понял».
В понедельник Лида поехала на рынок за творогом. Не потому, что Светин был плохой, а потому, что захотелось пройтись. У молочного ряда женщина перед ней долго выбирала сметану и пробовала крышки на прочность. Лида стояла спокойно. Никому ничего не надо было передавать. В сумке лежал телефон, и она впервые за много недель не держала его в руке.
Дома у подъезда она увидела Игоря. Он сидел на низкой ограде палисадника, куртка была расстегнута, в руках телефон. Курить он бросил давно, но поза осталась такая, будто между пальцами могла быть сигарета.
— Ты чего тут?
— Жду.
— Меня?
— Свету.
Лида остановилась. Пакет с творогом оттянул ручки сумки.
— Здесь?
— Она сказала, что к тебе заедет после работы. Я написал, что буду у подъезда. Если хочет, пусть спустится.
Он говорил сухо, словно докладывал о доставке. Но Лида заметила, что телефон в его руке погас, а он всё равно смотрит в экран.
— Домой зайдёшь?
— Потом. Если ты не против.
— Не против.
Она поднялась к себе одна. В квартире было прохладно. Лида поставила творог в холодильник, сняла пальто и подошла к окну. С третьего этажа было видно, как Игорь сидит у палисадника. Через двадцать минут к подъезду подошла Света. Она шла быстро, в одной руке держала сумку, другой придерживала воротник. Увидев брата, замедлила шаг.
Лида отступила от окна. Не потому, что ей было стыдно смотреть. Просто дальше это было уже не её место.
Она пошла на кухню и достала картошку из пакетов. На газете оставалась влажная земля. Лида перебрала клубни, мелкие отложила отдельно, один подрезанный положила ближе к раковине, чтобы сварить сегодня. В прихожей за дверью послышались голоса. Не громкие. Слов не разобрать.
Лида включила воду и стала мыть картошку. Нож лежал рядом, чистый, с деревянной ручкой. Она могла бы выйти, открыть дверь, пригласить обоих на чай, сгладить первое молчание, сказать за Игоря, что он не хотел, за Свету, что она устала. Она знала, как это делается.
Вода стекала с картошки в раковину, земля уходила тёмными дорожками. За дверью кто-то сказал коротко и резко, потом другой ответил тише. Лида выключила кран.
Она не вышла.
Как можно поддержать авторов
Если текст вам понравился, дайте нам знать — отметьте публикацию и напишите пару тёплых строк в комментариях. Расскажите о рассказе тем, кому он может пригодиться или помочь. Поддержать авторов можно и через кнопку «Поддержать». От души благодарим всех, кто уже поддерживает нас таким образом. Поддержать ❤️.