— А помните, как мы план на ноябрь закрывали и ночевали прямо в отделе?
Все засмеялись сразу, будто ждали этой фразы. Вера только повернула голову к окну. За стеклом темнел двор дома культуры, на мокром асфальте стояли две машины, и от их фар белели низкие стволы лип.
Галина сидела между бывшей табельщицей Раей и Славой из снабжения. Стол поставили буквой П, как когда-то в заводской столовой на праздники. На клеёнке лежали нарезанный хлеб, сыр, огурцы, бутылки с минеральной водой. В углу, возле батареи, гудел старый холодильник с тортом.
— Не жизнь была, а работа, — сказал Слава и поднял пластиковый стаканчик. — Сейчас такого нет. Сейчас каждый сам за себя.
— А мы были как семья, — подхватила Рая. — Правильно, Галя?
Галина кивнула. Её уже несколько раз называли Галей, как в молодости, и каждый раз это звучало приятно и немного неправильно. В зеркальной стенке шкафа напротив отражались женщины в нарядных кофточках, мужчины с редкими волосами, пустые места между стульями. На этих местах тоже сидели люди, просто их уже нельзя было позвать.
Вера пришла позже всех. Её привела Лида из архива, поддерживая под локоть, хотя Вера шла сама и раздражённо высвободила руку у двери. Галина сразу узнала её по тому, как она снимала перчатки. Медленно, палец за пальцем, не торопя вещь и не позволяя никому торопить себя.
В молодости Вера была самой молодой в плановом бюро. Носила короткую стрижку, говорила быстро, по делу, а когда спорила с начальником цеха, не краснела. Её тогда называли Верочкой только те, кто хотел поставить на место. Сама Галина называла её Вера.
Теперь Вера сидела напротив, ближе к выходу. На тарелке перед ней лежал один кусок рыбы и нетронутый ломтик лимона. Она слушала разговоры, иногда отвечала, но в общий смех входила с опозданием, как человек, которому показывают фотографию чужого праздника.
— Наш отдел, — продолжал Слава, — был честный. Ну всякое бывало, конечно. Но друг друга не сдавали.
Галина почувствовала, как Рая локтем задела её рукав.
— Скажи им, Галя. Ты же потом отдел держала. При тебе ни одна проверка не придралась.
Галина посмотрела на свои руки. Лак на ногтях был свежий, дочь утром сама подвезла её в парикмахерскую и сказала, что нечего идти к людям как попало. На правой ладони виднелась тонкая белая полоска от давнего ожога. Тогда она обожглась о чайник в отделе, когда все ждали приказ.
Приказ принесли в пятницу после обеда. Вера вошла с листом, сложенным пополам, и сказала, что её снимают с должности старшего экономиста. Без выговора, без комиссии, будто переставляют папку на другую полку. Причина была в срыве квартального расчёта по третьему цеху. Все знали, что цифры задержал сам цех, а Вера два дня ходила туда, выбивала ведомости и вернулась ни с чем.
Галина знала больше других. Она видела у себя на столе черновик с пометками начальника отдела. Там стояла фамилия Веры, а рядом карандашом было приписано, что человек молодой, горячий, с коллективом не сработался. Внизу кто-то добавил фамилию Галины как возможную замену. Черновик попал к ней случайно, вместе с пачкой смет. Она могла отнести его Вере. Могла сказать на собрании, что расчёт задержал цех. Могла хотя бы не молчать, когда начальник сказал, что Вера не справилась.
Она тогда сидела у окна и держала чашку за горячий бок. Рука болела, но она не выпускала чашку, чтобы не поднять её и не попросить слова.
Через две недели Галину назначили старшим экономистом. Её поздравляли у того же окна. Вера перешла в архив, потом ушла с завода. Галина рассказывала себе, что ничего не решала, что приказ всё равно подписали бы, что у неё сын в восьмом классе и больная мать, что место само пришло. Эти слова за годы стали гладкими, как камешки в кармане. Их можно было перебирать и не резаться.
— Галя, ты чего задумалась? — спросила Рая. — За молодых давай скажи.
— Каких молодых, — засмеялся кто-то. — Самой молодой уже семьдесят.
Смех прошёл по столу, лёгкий, благодарный. Галина подняла стакан, но не встала.
— Мы не были как семья, — сказала она.
Сначала её не расслышали. Слава наклонился.
— Что?
— Я говорю, не были мы как семья.
Рая тихо охнула, будто Галина сказала неприличное слово.
— Да ладно тебе, — сказал Слава. — Все взрослые люди. Понятно, без углов не бывает.
Галина смотрела на Веру. Та не изменилась в лице, только положила вилку на край тарелки.
— Веру тогда сняли несправедливо. За третий цех. Она не виновата была.
За столом стало слышно холодильник. Он гудел, щёлкал и снова гудел.
— Галочка, — Рая говорила почти шёпотом, — зачем сейчас?
— Потому что мы опять говорим, какие были честные.
— А кто сказал, что она виновата? — Слава нахмурился. — Там комиссия была, наверное.
— Не было комиссии. Был приказ. И был черновик. Я его видела.
Вера подняла глаза.
— Какой черновик?
Галина почувствовала, что сейчас ещё можно отступить. Сказать, что память путает, что старость, что не надо портить вечер. Кто-то уже начал перекладывать салат, ложка стукнула о край миски. За дверью в коридоре смеялись чужие люди, там, наверное, заканчивались занятия танцевального кружка.
— На тебя всё решили списать заранее. Я видела. Там было написано, что ты с коллективом не сработалась. И мою фамилию приписали. Я промолчала.
— Ты видела до собрания? — спросила Вера.
Галина кивнула.
— Да.
— И знала, что расчёт задержал цех?
— Знала.
— И молчала?
— Да.
Вера отвернулась к окну. Лицо её в стекле стало бледным и плоским. Галина ждала, что она скажет что-нибудь страшное, и заранее была готова принять. Но Вера молчала.
Рая взяла Галину за рукав.
— Ну что ты на себя берёшь. Тогда время было такое. Все боялись. У тебя мать лежала.
— Рая, не надо.
— А что не надо? — Рая обиделась. — Мы все как-то жили. Никто святой не был.
— Вот именно, — сказал Слава с облегчением. — Давайте без суда. Собрались по-хорошему.
Вера повернулась обратно.
— По-хорошему, — повторила она.
Она сказала это спокойно, без насмешки. От этого стало хуже.
— Вера, — Галина наконец встала. Колени сразу дали о себе знать, пришлось опереться пальцами о стол. — Я не прошу, чтобы ты меня простила. Я должна была сказать тогда. Не сказала. Потом меня поставили на твоё место. Я это место взяла.
— Взяла, — сказала Вера.
— Да.
— А теперь что?
Галина не нашла ответа. Она думала об этом много раз, но всегда дальше признания в мыслях не шла. В мыслях после признания Вера иногда плакала, иногда говорила, что всё давно прошло, иногда они сидели рядом и молчали уже без обиды. Все эти варианты вдруг оказались стыдными, потому что в них Галина заранее приготовила себе облегчение.
— Не знаю, — сказала она.
— Я после архива два года работу нормальную найти не могла, — сказала Вера. — Ты это знаешь?
— Нет.
— Конечно, нет. Я в поликлинике потом считала ставки. Полдня. Сын тогда маленький был. Муж как раз ушёл. Это к твоему черновику не относится, но к месту относится.
Никто не перебивал. Даже Слава опустил глаза и начал крошить хлеб на тарелке.
— Я не знала, — повторила Галина.
— Ты и не должна была знать. Тебе же место досталось. На месте обычно не видно, кто с него упал.
Рая заплакала беззвучно, сердито вытирая глаза салфеткой. Галина села. Перед ней в стакане дрожала вода. Она хотела сказать, что сама потом болела, что муж умер рано, что сын с ней почти не разговаривает. Но все эти слова были про другую боль и не имели права занимать место за этим столом.
— Я могу что-нибудь сделать сейчас? — спросила она.
Вера усмехнулась одними губами.
— Мне семьдесят четыре. Что ты сделаешь?
Галина кивнула. Это был не кивок согласия, а единственное движение, которое получилось.
Вечер не закончился сразу. Люди начали говорить о другом, слишком громко. Кто-то попросил чай. Холодильник открыли, достали торт в прозрачной коробке. Нож оказался тупой, крем тянулся за лезвием, куски выходили неровные. Галине положили маленький, с краю. Она не ела.
Вера поднялась раньше остальных.
— Я пойду, Лида. Не провожай. Я на такси.
Лида всё равно засуетилась с шарфом.
Галина тоже встала. Она не знала, можно ли подходить. Вера сама остановилась у её стула.
— Зачем ты сегодня сказала?
— Наверное, устала слушать, что мы были хорошие.
— А я, по-твоему, ждала правды?
— Нет.
— Правильно. Я её не ждала.
Вера надела пальто, застегнула две верхние пуговицы и оставила нижнюю расстёгнутой. В дверях она обернулась, но не к Галине, а ко всем сразу.
— Вы вспоминайте. У вас, может, правда было счастливое время.
После её ухода за столом ещё сидели минут двадцать. Разговоры не клеились. Слава пытался рассказать случай про командировку, забыл фамилию водителя и махнул рукой. Рая шепнула Галине, что Вера всегда была резкая. Галина не ответила.
На улице дождь уже перестал. У крыльца стояла урна, возле неё мокли две сломанные гвоздики из чьего-то букета. Галина спустилась осторожно, держась за перила. Дочь должна была приехать через десять минут, но Галина не стала ждать под навесом.
Она раскрыла сумку, достала маленький конверт. В нём лежала фотография отдела за восемьдесят девятый год, которую она принесла показать. На фотографии Вера стояла во втором ряду, чуть в стороне, а Галина сидела впереди с чужой должностью, ещё не привыкнув к прямой спине.
Галина вынула фотографию из конверта. Рвать её не стала. Прятать обратно тоже. Она держала снимок за самый край, пока к крыльцу не подъехала машина дочери и свет фар не лёг на лица, ставшие одинаково серыми.
Спасибо, что читаете наши истории
Если эта история откликнулась, пожалуйста, отметьте её лайком и напишите пару слов в комментариях — нам очень важно знать, что вы чувствуете. Если захочется поддержать нашу команду авторов, это можно сделать через кнопку «Поддержать». Отдельное спасибо всем, кто уже однажды нас поддержал — вы даёте нам силы писать дальше. Поддержать ❤️.