Опрыскиватель Павел привёз новый, ярко-жёлтый, с чёрными ремнями, будто собирался не сад обрабатывать, а идти куда-то в горы.
Тамара стояла у крыльца в старой куртке мужа и смотрела, как сын достаёт из багажника канистру, перчатки, складную пилу и пакеты из садового магазина. Всё у него было куплено заранее, по списку, и от этого ей сразу стало тесно во дворе.
— Мам, давай сегодня без героизма, — сказал он. — Я всё сделаю. Ты только скажи, что где.
Он говорил спокойно, даже ласково. Тамара это слышала и всё равно сердито потёрла большой палец о край рукава. На рукаве осталась сухая светлая полоска от побелки, ещё прошлогодняя.
— Что где, я сама знаю.
— Я не спорю.
— Споришь. Ещё не начал, а уже споришь.
Павел закрыл багажник и оглянулся на сад. Листья почти облетели. Под чёрной смородиной лежал мокрый бурый слой, у забора торчали голые малиновые прутья, яблони стояли открытые, со всеми своими кривыми местами. Ночами уже прихватывало землю, и утром вода в бочке держала по краям тонкий ледок. Времени оставалось мало.
Раньше они с Антоном управились бы за день. Не спеша, с чаем на крыльце, с двумя его перекурами у сарая, хотя Тамара всегда говорила, что бросать надо не с понедельника, а сейчас. Он кивал, прятал сигарету в кулак и потом всё равно шёл к яблоне, будто она могла выдать его.
После Антона сад стал не меньше, но выше. Ручка секатора давила в ладонь сильнее, лестница стала ненадёжной, ведро с раствором как будто набирало воду уже по дороге от сарая до первой яблони.
Тамара знала это лучше всех и поэтому терпеть не могла, когда ей об этом напоминали.
— Старый где? — спросил Павел.
— Кто старый?
— Опрыскиватель ваш. Папин.
— В сарае.
— Вот и пусть там стоит. Этот удобный. На спину надел, нажал, и пошло.
— Удобный, — повторила Тамара. — А если что не так намешаешь, тоже удобно будет?
Павел посмотрел на неё уже не ласково, а с тем выражением, которое у него появлялось с подростковых лет, когда он молча решал не отвечать. Она помнила это лицо. Ему четырнадцать, он стоит у калитки с порванным рукавом, Антон спрашивает, дрался ли, Павел молчит. Потом выяснилось, что дрался за младшего из соседнего дома, но тогда он всё равно молчал, как камень.
— Раствор я по инструкции сделаю, — сказал он.
— Инструкция у нас на деревьях написана.
— Мам.
Она отвернулась первая.
В сарае пахло сырой доской, мышиным помётом и старой известью. Тамара открыла дверь настежь, чтобы впустить серый дневной свет. Старый опрыскиватель стоял за мотыгами. Металлический, с вытертой ручкой насоса, с ремнём, который Антон когда-то подшил толстой ниткой. Павел взялся за него, поднял и сразу поставил обратно.
— Он же течёт.
— Подтянуть надо.
— Он ржавый.
— Не весь.
— Мам, ну честно.
— Честно будет не выбрасывать вещь, которая ещё служит.
Она сама услышала, как это прозвучало, и ей стало досадно. Не о вещи же речь. И не о деньгах, хотя деньги тоже были. Просто Антон умел браться за этот опрыскиватель так, будто сад отвечал ему. Наклонялся к бачку, щурился, проверял струю на крапиве за сараем, потом говорил Тамаре, чтобы не ходила под ветер. А она всё равно ходила, потому что если не ходить, он мог что-нибудь пропустить.
Павел стоял рядом, крупный, городской, с коротко остриженными висками. В детстве он терпеть не мог сад. Сидел на перевёрнутом ящике, ковырял палкой землю и ждал, когда родители наконец пойдут домой. Теперь приехал в субботу в семь утра, привёз всё нужное и считал, что этого достаточно.
Может, и было достаточно. Тамара не хотела проверять.
— Пойдём с крыжовника начнём, — сказала она.
— С яблонь надо.
— С крыжовника. Пока ветра нет.
Он поднял руки, показывая, что сдаётся. Только сдачи в этом не было.
Они вынесли оба опрыскивателя. Павел быстро развёл раствор в пластиковом ведре, сверяясь с мелкими буквами на пакете. Тамара молчала, пока он размешивал палкой. Ей хотелось сказать, что вода холодная, что порошок надо сыпать не так резко, что на дне останется. Но он и сам размешал как следует, терпеливо, без суеты.
— Перчатки надень, — сказал он.
Она показала свои, серые, с засохшими белыми разводами.
— Эти выбросить пора.
— Тебя забыла спросить.
Он коротко усмехнулся. Не обиделся, и это почему-то обидело её ещё сильнее.
У крыжовника Тамара взялась за старый опрыскиватель. Ручка пошла туго, потом провалилась. На сапог капнула мутная струйка.
— Видишь? — Павел шагнул к ней.
— Вижу, что прокладку надо.
— Я сделаю новым.
— Не надо.
Он остановился. На соседнем участке за забором хлопнула дверь. Соседка Нюра вынесла таз с ботвой и крикнула через сетку.
— Тамар, сын приехал? Ну теперь у тебя работа пойдёт.
— Пойдёт, куда денется, — ответила Тамара.
Павел поздоровался. Нюра прищурилась на новый опрыскиватель.
— Ох, техника. Наш Витька тоже всё техникой. А потом я за ним хвосты собираю.
— Вот, слышал? — сказала Тамара.
— Слышал, — Павел взял старый бачок у неё из рук. — Только я не Витька.
Он сказал это тихо, без улыбки. Тамара хотела ответить, но Нюра уже ушла к себе, и фраза повисла между ними так неловко, что трогать её было неприятно.
Первый ряд кустов Павел обработал сам. Тамара стояла рядом, показывала, где ниже наклонить трубку, где пройти с обратной стороны, где не лить на землю зря. Он слушал. Иногда делал по-своему, но чаще поправлялся. С новым опрыскивателем и правда выходило ровно. Мелкая струя ложилась на голые ветки, на чёрные точки почек, на нижнюю сторону изгибов, куда Тамара уже не могла нагнуться без боли в спине.
— Вот здесь ещё, — сказала она и сразу добавила, — Антон всегда пропускал.
Павел задержал руку.
— Под смородиной?
— Угу. Говорил, что куст как куст. А там тля потом первая.
Она не собиралась вспоминать вслух. Просто выскочило. Павел ничего не сказал, только присел и обработал низ куста медленнее.
К полудню небо село ниже. Пошёл мелкий холодный дождь, такой, который вроде не мешает, а через десять минут воротник становится мокрым. Павел предложил зайти в дом.
— Пока зайдём, стемнеет.
— Не стемнеет. Сейчас половина первого.
— Ты в городе по часам живёшь. А здесь день короче.
Он посмотрел на серое небо и не стал спорить.
Они перешли к яблоням. Самая старая росла у дальнего угла, за грядками, где земля была тяжелее. Антон называл её зимней, хотя сорт у неё был другой, с длинным немецким названием, которое он выговаривал каждый раз по-разному. Яблоки с неё снимали поздно, уже в куртках. Они лежали до января, сморщивались, но середина оставалась крепкой.
В этом году яблоня болела. На коре пошли тёмные пятна, одна большая ветка высохла, несколько яблок ещё летом превратились в серые комки и так и остались висеть наверху.
— Это надо снять, — сказала Тамара.
Павел поднял голову.
— Высоко. Я лестницу поставлю.
— Лестницу на эту землю нельзя.
— Тогда как?
— Крючком.
Крючок лежал в сарае, длинный, из алюминиевой трубки с проволочной петлёй на конце. Антон сделал его сам после того, как упал с нижней ступеньки и неделю хромал, но называл эту штуку не крючком, а спасательным аппаратом. Тамара принесла его и протянула Павлу.
Он попробовал зацепить первый засохший плод. Не вышло. Второй раз он дёрнул сильнее, и комок шлёпнулся в траву вместе с тонкой веткой.
— Аккуратнее.
— Я аккуратно.
— Ветку сломал.
— Она сухая была.
— Не всякое сухое мёртвое.
Павел опустил крючок.
— Мам, ты сейчас про ветку или про меня?
Вопрос был сказан без злости. От этого Тамара сразу устала. Она отвернулась к яблоне, будто там, между пятнистой корой и редкими листьями, можно было найти правильный ответ.
— Про ветку, — сказала она.
Он постоял, потом снова поднял крючок. Теперь двигал медленнее. Засохшие яблоки падали одно за другим в траву, тяжёлые от сырости. Тамара собирала их в ведро. Наклоняться было трудно. Она делала вид, что рассматривает землю, выбирает, куда поставить ногу. Павел видел, конечно. Подошёл, забрал ведро.
— Я сам.
— Ты сверху работай.
— Я и снизу могу.
— А я что буду?
Он не ответил сразу. Потом поставил ведро так, чтобы она могла бросать в него плоды почти не нагибаясь.
— Ты будешь командовать.
Сказал он это ровно, но в слове не было насмешки. Тамара вскинула на него глаза. Павел снова зацеплял верхние ветки и смотрел туда, а не на неё.
Дождь перестал. На рукавах темнели мокрые пятна. Где-то за дорогой загудела пила, потом оборвалась. Садовое товарищество в конце октября звучало редко. Один стук, один голос, одна машина у ворот, и опять тишина.
У ствола старой яблони Павел вдруг присел.
— Тут кора отошла.
— Знаю.
— Давно?
— С весны.
— Почему не сказала?
Она пожала плечом.
— А что бы ты сделал из города?
— Приехал бы.
— У тебя работа.
— И что?
— И семья.
— Мам, у меня семья не вместо тебя.
Фраза вышла у него, видно, не сразу. Он сам смутился и стал ногтем очищать край отставшей коры. Тамара хотела сказать, что не надо, что он только хуже сделает, но промолчала. Под корой была сырая темнота. Павел достал нож, короткий, складной. Такой всегда носил Антон, только у Антона ручка была деревянная.
— Не режь глубоко.
— Покажи как.
Она взяла нож. Рука в перчатке слушалась плохо, и всё же она осторожно сняла размягчённый край до живого светлого слоя. Павел смотрел внимательно, как раньше никогда не смотрел на садовую работу. Не торопил. Когда она вернула нож, он продолжил точно так же.
— Папа меня к этому не подпускал, — сказал он.
— Ты и не просился.
— Просился один раз.
Тамара не помнила.
— Когда?
— Лет в двенадцать. Он сказал, что я полдерева обдеру. Я пошёл в дом. Больше не просился.
Она стояла с пустым ведром у ноги и впервые за день не нашла, что возразить. Антон мог так сказать. Не со зла, а от своей уверенности, что проще сделать самому. Она сама сколько раз говорила то же самое другими словами. Дай, я. Отойди, испортишь. Не трогай, тут знать надо.
Павел дочистил кору и выпрямился.
— Чем замазывать?
— В сарае банка. Садовый вар. Только он густой.
— Разогреть?
— В доме можно. В ковшике воды.
Он пошёл за банкой. Тамара осталась у яблони. Провела ладонью по стволу выше очищенного места. Кора была холодная, неровная, с мелкими трещинами. Когда Антон умер, ей казалось, что главное выдержать первую весну. Посеять, обрезать, подвязать, не дать саду понять, что хозяин ушёл. Потом выяснилось, что у сада нет одного главного сезона. Он требует каждый раз. И если не можешь, он не упрекает, просто портится.
Павел вернулся с банкой и старым ковшиком, который Тамара уже давно не брала для еды. Они грели вар на плитке в летней кухне. Окно запотело, на столе лежали мокрые перчатки. Павел стоял у плиты и помешивал палочкой, слишком серьёзный для такой мелкой работы.
— Ты правда думала, что я не приеду? — спросил он.
Тамара сидела на табурете у двери.
— Я думала, что не надо тебя дёргать.
— Это не одно и то же.
Она посмотрела на его спину. Куртка у него была хорошая, тёплая, с чистыми швами. На правом плече уже белело пятно от раствора. Тамара вдруг вспомнила, как Антон ругался, если Павел в школьной куртке лез к костру или мазал рукава смолой. Береги вещь, говорил. А сам потом покупал ему новую и ворчал ещё неделю.
— Твой отец тоже всё сам хотел, — сказала она.
— Я знаю.
— Не знаешь.
— Теперь немного знаю.
Он выключил плитку. Они не посмотрели друг на друга.
Садовый вар размягчился. Павел замазал очищенное место на яблоне, потом Тамара заставила его снять ещё два маленьких пятна рядом. Он уже не вздыхал. Когда она возвращала нож, он принимал его за рукоятку, подставлял ладонь под счищенную кору, спрашивал, достаточно ли снял. В какой-то момент она заметила, что говорит не приказами, а короткими подсказками. Ниже. Вот здесь край оставь. Эту трещину не трогай.
Дальше они белили стволы. Не все, только те, до которых успевали до темноты. Павел хотел развести побелку погуще, Тамара сказала жиже, чтобы легла ровно. Он попробовал на одной стороне, хмыкнул и добавил воды.
— Ладно, тут ты права.
— Тут?
— Пока тут.
Она фыркнула. Смех вышел сухой, но настоящий.
К вечеру похолодало. В саду быстро темнело снизу. Сначала пропали грядки, потом кусты, потом нижние ветви. Белые стволы, наоборот, начали проступать ярче в сумерках. Павел включил фонарь над крыльцом, но до дальней яблони свет не доставал.
— Всё, хватит, — сказал он. — Остальное завтра.
— Завтра тебе домой.
— Я позвонил Лене. Приеду утром в понедельник.
Тамара поставила кисть на край ведра.
— А работа?
— Отпросился.
— Из-за сада?
— Из-за тебя.
Она сердито подняла ведро, хотя оно было тяжёлое и почти сразу ударило по ноге.
— Не говори так.
— Как?
— Будто я причина неприятностей.
Павел подошёл и взял ведро за дужку с другой стороны. Не вырвал, не отобрал. Просто взялся, и они понесли вместе.
— Ты причина, по которой я сюда приехал, — сказал он. — Это другое.
У сарая они вылили остатки туда, где не росло ничего нужного. Промыли кисти в старом тазу. Тамара хотела сама повесить крючок на гвоздь, но гвоздь был высоко, и Павел молча подставил руку. Она вложила крючок ему в ладонь.
— Вон туда. Петлёй к стене.
Он повесил как надо.
Старый опрыскиватель Тамара поставила в угол. Павел посмотрел на него, потом на новый, ещё мокрый, с аккуратно смотанным шлангом.
— Старый я заберу, — сказал он.
— Зачем?
— Прокладку подберу. Ремень перешью. Пусть будет рабочий.
— У тебя в квартире?
— В гараже. Там верстак.
Она молчала. Ей не хотелось отдавать. Хотелось сказать, что Антон сам всё чинил, что чужими руками вещь станет другой, что новый опрыскиватель и так вытеснил старый из дня. Но Павел уже не говорил о выбрасывании. Он просил не убрать прошлое, а дать ему работу.
— Только ремень не меняй, — сказала она.
— Не буду. Подошью.
Он поставил старый опрыскиватель ближе к двери, чтобы утром не забыть. Потом снял перчатки и долго тёр пальцы о тряпку. Тамара заметила у него на ладони тонкую царапину от коры.
— Йодом надо.
— Дома помажу.
— В доме йод есть.
Она сказала это резко, почти как приказ. Павел кивнул.
В кухне было темно, пока она не включила свет. На столе с утра стояли две чашки, хлеб под полотенцем, тарелка с холодной картошкой. Тамара достала йод из верхнего ящика, потом передумала, взяла ещё чистый бинт. Павел сел у стола, положил руку ладонью вверх.
Царапина была маленькая, несерьёзная. Тамара всё равно обработала её тщательно. Он терпел запах йода и не шутил. Когда она наклеила пластырь, он пошевелил пальцами.
— Спасибо.
Она убрала пузырёк, вымыла руки и поставила чайник. За окном сад уже исчез. Только старая яблоня у дальнего угла чуть светлела стволом, будто кто-то оставил там узкую полоску дня.
Утром Павел вышел во двор раньше неё. Тамара увидела его из окна. Он стоял у сарая, держал старый опрыскиватель за ремень и что-то проверял на свету. Новый лежал рядом, готовый к работе.
Она надела куртку Антона, вышла на крыльцо и хотела сказать, чтобы он не трогал без неё. Но Павел поднял голову.
— Мам, с какой начнём?
Он спросил так, будто ответ был нужен ему, а не для вида.
Тамара спустилась со ступеньки, постояла, чувствуя под подошвой утреннюю жёсткость земли, расстегнула старую мужнину куртку и сняла её.
— Надень, — сказала она. — В твоей опять раствор оставит пятна.
Павел не сразу протянул руки. Куртка была ему тесна в плечах, рукава коротковаты, но он надел её и застегнул только среднюю пуговицу. Тамара поправила воротник, как поправляла Антону перед ветром.
— Начнём с зимней, — сказала она.
Павел взял новый опрыскиватель. У старого, отцовского, осторожно уложил ремень поверх бачка, чтобы тот не волочился по земле. Они пошли рядом к дальней яблоне. Не быстро, потому что земля уже подмёрзла и надо было смотреть под ноги.
Ваше участие помогает выходить новым текстам
Спасибо за ваше внимание к этому тексту. Оставьте, пожалуйста, отзыв — даже несколько строк в комментариях помогают нам становиться лучше. Если хотите, поделитесь рассказом в соцсетях или с близкими. Поддержать авторов вы также можете через кнопку «Поддержать». Спасибо всем, кто уже поддерживает наш канал. Поддержать ❤️.