— Мам, мы Савву к тебе в субботу привезём, хорошо?
Лариса держала телефон плечом и пыталась застегнуть молнию на платье. Молния дошла до лопаток и встала. В зеркале было видно, как неловко вывернулась рука.
— В эту субботу не получится.
В трубке на секунду стало тихо.
— А что у тебя?
Лариса отпустила молнию. Платье распахнулось на спине, и сразу стало легче.
— Дела.
— Какие дела? Мы же с Пашей на концерт собирались. Билеты ещё весной купили.
Про концерт Лариса знала. Не знала только, что девятилетний внук уже причислен к её субботним делам. Раньше это не требовало отдельного разговора. После развода дети будто сообща решили, что у матери теперь образовалось много свободного места. Сын привозил ей мясо с рынка, дочь звонила вечером спросить про давление, оба приглашали на воскресные обеды. И оба оставляли в её неделе свои поручения так уверенно, словно ставили пакеты на пустую полку.
— Лен, я понимаю про билеты. Но меня в субботу не будет.
— Весь день?
— После шести.
— Мы в половине шестого привезём, а заберём около одиннадцати. Он сам всё делает. Ты даже не заметишь.
Лариса посмотрела на себя в зеркало. Платье было тёмно-зелёное, простое, с мягким воротом. В магазине она дважды прошла мимо него, а потом вернулась. Дома убрала покупку за зимнее пальто, хотя прятать было не от кого.
— Я не могу после шести.
— Господи, мама, да скажи уже почему.
Можно было соврать про театр с бывшими сослуживицами. Можно было сказать, что идёт к врачу, но вечером в субботу это прозвучало бы глупо. Лариса зажала пальцами края платья на груди.
— У меня встреча.
— С кем?
Она всё-таки сказала.
— С мужчиной.
Лена коротко выдохнула, будто чуть не рассмеялась и вовремя удержалась.
— В смысле?
— В самом обычном.
— Ты его знаешь?
— Конечно, знаю. Не на улице же он меня остановил.
Это было не совсем правдой. Николая она знала ровно настолько, насколько можно узнать человека за одним праздничным столом и двумя телефонными разговорами. Они встретились у Веры, с которой Лариса двадцать лет проработала в расчётном отделе. Николай приходился Вере двоюродным братом. Он помог донести складные стулья из кладовой, а потом сел напротив Ларисы и весь вечер спорил с ней о старом фильме. Через неделю Вера спросила, можно ли дать ему её номер.
— И давно это у тебя? — спросила Лена.
— Что именно?
— Вот это всё.
Лариса расстегнула платье до конца и сняла его осторожно, не выворачивая рукава.
— Нет ещё никакого «давно». Мы идём пить кофе.
— Мам, ты три месяца как развелась.
— Четыре.
— Тем более. Ты сама ещё не понимаешь, что тебе нужно.
Лена сказала это мягко, почти тем голосом, каким объясняла Савве, почему нельзя одному разогревать масло на сковородке. Лариса положила платье на кровать.
— Возможно. Поэтому и пойду.
— Ты обиделась?
— Нет. Позвони Антону. Может, он посидит.
— У Антона смена до семи.
— Тогда Пашина мама.
— Она на даче.
Лариса помолчала. На языке уже было привычное «ладно, привози». Встречу можно было перенести. Николай наверняка понял бы. Он в первый же разговор три раза повторил, что ни на чём не настаивает.
— Значит, придётся вам решить, — сказала она. — Я в этот раз не смогу.
Она положила телефон рядом с платьем. Через минуту позвонил сын.
— Мам, ты чего там устроила?
— Быстро вы.
— Ленка ревёт.
— Из-за концерта?
— Не из-за концерта. Она говорит, ты с каким-то мужиком встречаешься.
Лариса села на край кровати.
— А если встречаюсь, надо плакать?
— Да не надо. Просто неожиданно. Ты хоть фамилию его знаешь?
— Знаю.
— Где работает?
— Антон, мне пятьдесят девять лет.
— Я помню.
— По твоим вопросам не скажешь.
Сын замолчал. Потом заговорил уже без напора.
— Мы просто за тебя переживаем. После отца и всей этой истории тебе сейчас спокойно надо пожить. Привыкнуть одной. В себя прийти.
Лариса провела ладонью по покрывалу, разглаживая складку. Развод получился тихим только для детей. Они увидели решение суда, раздел денег и отцовский переезд в съёмную квартиру. Не видели последних лет, когда Виктор спрашивал, что на ужин, не поднимая глаз от телевизора, а она отвечала из кухни и заранее знала, что он не расслышит. Не слышали их разговора в феврале, после которого оба вдруг перестали притворяться, будто ещё можно что-то исправить.
— Я уже жила спокойно, Антоша. Очень долго.
— Я не это имел в виду.
— А я именно это.
Он тяжело вздохнул.
— Ладно. Я попробую сменой поменяться.
— Не надо. Из-за меня не надо менять работу.
— Тогда заберу Савву после смены. Лена привезёт его к тебе в четыре, я приеду без четверти восемь. Ты на сколько договорилась?
— На семь.
— Ну вот, не сходится.
— Потому и не надо привозить его ко мне.
Антон снова замолчал. Лариса даже пожалела его. Он привык решать задачи, в которых мать всегда была постоянной величиной.
— Марина может заехать за ним к Ленке, — сказал он наконец. — Савва побудет у нас, пока я не вернусь.
— Марина согласна?
— Сейчас спрошу.
— Сначала спроси.
Через десять минут он написал, что Марина согласна. Концерт начинался в семь, Лена с Пашей успевали выехать в половине шестого, а Марина должна была забрать Савву в пять двадцать. До конца смены Антона мальчик оставался с ней.
Лариса перечитала сообщение и только тогда снова взяла платье.
В субботу Лена приехала одна, около пяти. В руках у неё был бумажный пакет с пирожными.
— Мы всё решили, — сказала она с порога. — Я не ругаться.
— Проходи.
Лена сняла босоножки и сразу увидела платье, висевшее на дверце шкафа.
— Новое?
— Новое.
— Красивое.
Слово прозвучало с усилием. Лариса включила чайник, достала две тарелки. Лена села за стол и начала отрывать от пакета ручки, одну за другой.
— Я, наверное, глупо вчера говорила.
— Наверное.
— Можно было не соглашаться так быстро.
— На что?
— На встречу. Ты же не знаешь человека.
— Затем люди и встречаются.
— Сейчас всякие бывают.
— Раньше тоже всякие были.
Лена подняла глаза.
— Ты папе назло?
Вот этого Лариса не ожидала. Чайник щёлкнул, но она не встала.
— Ваш отец здесь ни при чём.
— Просто он звонил Антону. Узнал откуда-то.
— От тебя узнал?
— Я ему не говорила. Наверное, Антон.
Лариса встала и залила кипятком заварку. Руки не дрожали, только крышка легла криво, и пришлось поправить.
— Папа сказал, ты всегда смеялась над женщинами, которые в таком возрасте начинали бегать по свиданиям.
— Я не смеялась.
Она вспомнила соседку Тамару, купившую после смерти мужа туфли с серебристыми пряжками. Виктор тогда сказал, что Тамара «пошла навёрстывать», а Лариса промолчала. Наверное, детям этого хватило.
— Я молчала, — сказала она. — Это не одно и то же.
Лена оторвала последнюю ручку от пакета и собрала бумажные полоски в ладонь.
— Я не хочу, чтобы тебя обидели.
— Меня могут обидеть.
— И ты так спокойно об этом говоришь?
— Нет. Мне страшно показаться смешной. Страшно, что он будет смотреть и думать, зачем позвал. Или я буду сидеть и сравнивать его с вашим отцом. Или нам просто не о чем окажется говорить. Но это будет моя неудача. Не ваша.
Лена долго разминала бумажные полоски пальцами.
— А если всё нормально будет?
— Тогда выпьем кофе.
Дочь невольно улыбнулась.
— Ты хоть адрес Антону оставь.
— Оставлю. И фамилию. Но звонить мне каждые двадцать минут не надо.
— До скольких не звонить?
Лариса подумала.
— До девяти.
Лена помогла ей застегнуть платье. Молния прошла то место между лопатками, где вчера застряла, и легко дошла до воротника.
— Тебе идёт, — сказала дочь уже без усилия.
В небольшом кафе возле филармонии Николай сидел спиной ко входу и не сразу её заметил. Перед ним лежала сложенная газета. Когда Лариса подошла, он вскочил так резко, что задел коленом стол.
— Лариса, добрый вечер. Я боялся, вы передумаете.
— Я тоже боялась.
Он не понял, шутит она или нет, и от этого оба засмеялись.
Николай оказался в светлой рубашке, застёгнутой до самой верхней пуговицы. Лариса помнила его у Веры более свободным. Там он громко спорил, размахивал вилкой и уверял, что никогда ничего не пересматривает. Здесь долго изучал меню и спросил у официантки, большой ли у них чайник.
Первые двадцать минут они говорили о Вере. Потом о работе. Николай раньше обслуживал системы связи на железной дороге, два года назад вышел на пенсию и теперь иногда помогал бывшим коллегам с документацией. Он объяснял подробно, с названиями приборов, и Лариса стала терять нить. Она кивала, пока не поймала себя на знакомом терпеливом выражении лица.
— Николай, простите, я уже перестала понимать.
Он осёкся.
— Увлёкся. Дочь говорит, я могу из любого разговора сделать производственное совещание.
— Моя дочь считает, что мне вообще не надо пока разговаривать с мужчинами.
— А моя уверена, что мне надо. Желательно с кем-нибудь, кого она сама проверит.
— Вас проверяли?
— Вера дала ей положительную характеристику.
Лариса рассмеялась. Николай расстегнул верхнюю пуговицу, словно только теперь заметил, что она мешает.
Он рассказал, что развёлся шесть лет назад. Лариса ждала жалоб, но он сказал только, что бывшая жена живёт в другом городе, замужем, и они поздравляют друг друга с Новым годом. Потом всё же слишком долго говорил о дочери, её ремонте и своём внуке. Лариса слушала без раздражения. Ей самой хотелось рассказать про Лену, про Антона, про Савву, который научился жарить яичницу и теперь считал себя независимым. Но весь вечер говорить о детях означало бы принести их с собой за этот стол.
— Почему вы позвали именно меня? — спросила она.
Николай растерялся и посмотрел на газету, будто ответ мог быть напечатан там.
— Вы мне понравились.
— У Веры было одиннадцать гостей.
— Двенадцать.
— Тем более.
— Когда все стали обсуждать, кому на пенсии хорошо, вы сказали, что не хотите, чтобы за вас заранее придумывали, чему вам радоваться. Я потом эту фразу вспомнил.
Лариса не помнила, что говорила так. Возможно, сказала, когда они с Верой убирали со стола и думали, что мужчины у окна их не слышат.
— И ещё вы со мной спорили, — добавил Николай. — Обычно мне либо уступают, либо сердятся.
— А я что делала?
— Получали удовольствие.
— От фильма.
— Разумеется.
Кофе остыл. Пирожное оказалось слишком сладким, и Лариса оставила половину. Встреча не была похожа ни на один вечер, который она успела вообразить. Николай не смотрел на неё с восхищением и не разочаровался. Он волновался, говорил лишнее, один раз назвал её Людмилой и так смутился, что она сделала вид, будто не заметила. Она тоже говорила слишком быстро и зачем-то сообщила, сколько заплатила за развод. Но постепенно между ними появилось место, где можно было не стараться.
Когда вышли из кафе, было половина девятого. До остановки шли минут семь. Николай предложил проводить её до дома, но Лариса отказалась.
— Мне отсюда один автобус. А вам потом возвращаться.
— Тогда подожду с вами.
На остановке он спросил, можно ли позвонить ей на неделе.
Лариса увидела подходящий автобус. Можно было ответить уклончиво и оставить решение на потом. Раньше она умела растягивать неудобные ответы на годы.
— Позвоните во вторник, — сказала она. — В понедельник у меня бассейн.
— Во вторник после семи?
— После семи.
В автобусе она достала телефон. Было без трёх девять. Ни одного пропущенного звонка. От Лены пришло одно сообщение с вопросом, всё ли хорошо. Лариса написала, что едет домой, и убрала телефон.
На следующей остановке вошла женщина с сонным мальчиком. Лариса уступила ему место и встала у окна. В тёмном стекле отражалось зелёное платье, поручень и её рука без обручального кольца. На безымянном пальце осталась светлая полоска. Лариса посмотрела на неё и крепче взялась за поручень, когда автобус повернул.
Как можно поддержать авторов
Каждый лайк и каждый комментарий показывают нам, что наши истории живут не зря. Напишите, что запомнилось больше всего, и, если не трудно, перешлите рассказ тем, кому он может быть важен. Дополнительно поддержать авторов можно через кнопку «Поддержать». Мы очень благодарны всем, кто уже рядом с нами. Поддержать ❤️.