— Давай, открывай уже, чего тянешь, — сказал зять и пододвинул к нему длинную коробку, перевязанную серебристой лентой.
Все смотрели. Не прямо в лицо, а так, как смотрят на именинника в момент, когда ему полагается обрадоваться. На столе уже стояли раскрытые конверты, набор инструментов в пластиковом чемоданчике, шерстяной плед, бутылка коньяка в деревянной коробке — её брат почему-то сразу поставил на сервант, будто она музейная. Салаты начали оседать, на блюде с нарезкой подсох край сыра, кто-то неаккуратно вынул первую ложку из селёдки под шубой. В комнате было жарко от людей, от духов, от духовки, от разговоров. Жена стояла рядом со спинкой его стула и улыбалась той напряжённой улыбкой, которой она встречала сантехника, врача и дальних родственников.
Он потянул ленту. Та не развязалась, а затянулась узлом. Пришлось поддеть ногтем, потом зубцом вилки. Кто-то хмыкнул.
— Ну вот, сразу видно, мужчина, — сказала тёща. — С бантиком не справился.
Сказано было без злости, для общего смеха. Все и засмеялись. Он тоже кивнул, будто это и правда смешно.
Коробка оказалась легче, чем выглядела. Внутри лежал футляр из чёрного кожзаменителя. Новый, с ещё жёстким клапаном. Он уже понял, не открывая, что там. Откуда-то из памяти поднялось знакомое ощущение школьного актового зала, где пахло пылью с занавеса и влажным линолеумом. Он открыл футляр.
Гитара. Не большая, а уменьшенная, аккуратная, лакированная, с золотистой розеткой вокруг резонаторного отверстия. На головке грифа висела картонка с ценником, который забыли снять. Даже не гитара, а, как сказал бы продавец, укулеле. Игрушка для весёлой компании.
— Ну? — спросила жена. — Узнаёшь идею?
Он провёл пальцем по струне. Та отозвалась тонко, насмешливо.
— Это чтобы папа наконец-то осуществил задуманное, — сказала дочь. — А то он постоянно рассказывает, как в молодости хотел научиться.
— Не постоянно, — машинально возразил он.
— Да ладно тебе, — брат уже тянулся к инструменту. — Сейчас юбиляр нам что-нибудь выдаст. Хоть «Звезду по имени Солнце», это все умеют.
Снова засмеялись. Не зло, не против него. Просто вечер шёл как надо, и подарок был из тех, что оживляют стол. Не носки, не конверт. С выдумкой.
Он закрыл футляр.
— Спасибо, — сказал он. — Интересно.
И поставил коробку возле ножки стула, как ставят то, что мешает на столе.
Пауза получилась короткая, но заметная. Жена сразу подхватила:
— Там ещё открытка внутри, ты не посмотрел.
— Потом.
Он налил себе минералки, хотя в рюмке ещё оставалось. Минералка пошла через край, намочила скатерть, подползла к блюдцу с оливками. Он взял салфетку, промокнул, слишком тщательно, как будто это было важнее разговора.
— Ну, за здоровье, — громко сказал тесть, спасая ход вечера. — Пятьдесят — это сейчас вообще не возраст.
Тосты снова пошли по кругу. Про надёжность, про семью, про то, что он всегда всё на себе. Про золотые руки. Про то, что на него можно положиться. Он слушал и кивал в нужных местах, но теперь видел только чёрный футляр у своей ноги. Лак на крышке поймал свет гирлянды, которую дочь зачем-то включила ещё днём, и на нём бегали жёлтые точки.
Он не любил, когда о нём говорили «всегда всё на себе». Это произносили как похвалу, а звучало как описание тележки.
Жена села рядом, коснулась его локтя.
— Ты чего? Не понравилось?
— Нормально.
— Ну видно же.
— Я сказал спасибо.
Она отдёрнула руку и тут же повернулась к гостям, будто ничего не было. Но говорить стала громче, чем нужно, и чаще поправляла волосы за ухо. Это у неё означало раздражение.
Он попробовал есть, но майонез казался сладким. Вилка цепляла тарелку с неприятным звоном. Дочь рассказывала про работу, зять перебивал, тесть спорил о ценах на бензин, тёща подсовывала всем пирожки, хотя никто уже не хотел. Всё было как на каждом семейном сборе, только теперь в середине стола лежала пустая упаковка, а у его ноги стояло что-то маленькое и блестящее, выставив наружу старую, давно прибранную к стене вещь.
Когда ему было четырнадцать, отец принёс домой гитару. Не новую, с потёртым боком и вмятиной у нижней деки. Сказал с порога:
— Мужик должен хоть что-то уметь, кроме уроков.
Это была редкая отцовская щедрость, почти праздник. Отец тогда работал на автобазе, приходил поздно, ел молча, телевизор смотрел стоя, будто не собирался задерживаться дома. Но в тот день сел на табурет, закурил у форточки и даже спросил:
— Ну что, будешь бренчать?
Он кивнул так быстро, что стукнулся затылком о шкаф.
Первые недели он таскал гитару везде. Сидел с ней на диване, на кухне, на лоджии. Пальцы болели, на подушечках появились белёсые полоски. Он учил аккорды по тетрадке, переписанной у старшеклассника. Мать ворчала, что от этих треньканий голова кругом, но не всерьёз. Даже отец пару раз задерживался в дверях комнаты, слушал и говорил:
— Ну, уже похоже.
А потом в школе объявили смотр художественной самодеятельности к какому-то ноябрьскому празднику. Классная велела всем, у кого есть способности, участвовать. Он записался сам. Думал, выйдет и сыграет одну простую песню, которую разучивал месяц. Дома никому не сказал, хотел сначала сделать, потом уже показать. Но классная позвонила матери, та сказала отцу. И отец пришёл.
Он увидел его из-за кулисы. Отец стоял в проходе, не сняв кепку, рядом с завучем, большой, чужой среди бумажных голубей и картонных берёз. У него сразу начали путаться пальцы. Он сел на стул, поставил ногу не на ту перекладину, гитара съехала. В зале кто-то хихикнул ещё до первой струны. Он начал не с того аккорда, остановился, начал снова. На третьей строчке сорвался голос. Не сломался, не пропал, а стал тонким, как у простуженного младшего школьника. В первом ряду засмеялись уже не прячась.
Он доиграл кое-как. Не потому что был смелый, а потому что встать и уйти было ещё страшнее.
После концерта отец ничего не сказал при людях. Дома снял ремень не сразу, сначала поставил гитару к стене, аккуратно, почти бережно. Потом спросил:
— Ты меня зачем позорить вытащил?
Он пытался объяснить, что не вытаскивал, что просто так вышло, что хотел как лучше. Но слова путались ещё хуже, чем аккорды. Отец ударил его два раза, не сильно, без ярости, как будто исправлял криво прибитую полку. Самым тяжёлым было не это. Самым тяжёлым было потом услышать на кухне, как отец говорит матери:
— Не мужское это. Сидит, пищит.
Через неделю гитара исчезла. Мать сказала, отец отдал кому-то на работе. Он не спросил кому. И больше не просил.
За столом брат рассказывал анекдот про рыбалку, который все уже слышали. Он смеялся вместе со всеми на полсекунды позже, чем надо. Жена несколько раз бросала на него быстрый взгляд, как на плиту, где что-то подозрительно шипит, но пока не выкипело.
— Пап, а правда ты в школе выступал? — спросила дочь. — Мама сказала, ты когда-то на сцене играл.
Жена тут же подняла глаза на него. Она, видимо, решила помочь подарку заиграть. Сделать из его молчания кокетство.
— Один раз, — сказал он.
— Ну вот. Значит, не зря мы придумали. Будешь учиться. Сейчас же полно видеоуроков.
— Мне пятьдесят, какие видеоуроки.
— И что?
— Ничего.
Зять взял футляр с пола, не спросив, раскрыл, достал инструмент.
— Слушай, он вообще прикольный. На даче самое то. Под шашлык.
Он протянул руку не резко, но так, что зять сразу остановился.
— Положи.
За столом стало тихо. Даже тёща перестала шуршать пакетом с хлебом.
— Да я просто посмотреть, — сказал зять.
— Я сказал, положи.
Зять пожал плечами и вернул укулеле в футляр. Жена покраснела пятнами у висков.
— Ты можешь нормально? — спросила она вполголоса.
— Я нормально.
— Нет, ты не нормально. Люди подарок выбирали.
— Я вижу.
— Тогда что за лицо?
Он посмотрел на неё. Не зло, скорее устало. Ему вдруг стало трудно сидеть в рубашке с застёгнутым воротом, хотя галстук он давно снял. Он расстегнул верхнюю пуговицу.
— Можно я покурю, — сказал он не ей, а в пространство, и встал.
— Ты же бросил, — машинально заметила тёща.
— Значит, не до конца.
На балконе было холоднее, чем он ожидал. На подоконнике стояла банка с окурками, оставленная после новогодних гостей. Он нашёл в кармане пиджака смятую пачку, давно лежавшую на всякий случай, вытянул сигарету. Зажигалка не сработала с первого раза, потом со второго. Огонёк дрожал от сквозняка из приоткрытой створки.
Из комнаты доносились приглушённые голоса. Жена что-то быстро объясняла, тесть басил примирительно, дочь отвечала обиженно. Ему не хотелось разбирать слова. Он стоял, смотрел на тёмный двор, где возле мусорки кто-то ставил в багажник пакеты из супермаркета. Вечер в обычном дворе, только у него дома почему-то вынесли на стол не подарок, а старый стыд, ещё и перевязали лентой.
Дверь балкона открылась. Дочь вышла без куртки, в тонкой блузке, обняла себя за локти.
— Ты чего устроил? — спросила она тихо.
Он стряхнул пепел в банку.
— Ничего.
— Пап.
— Не надо вот этого «пап» таким голосом.
— Каким?
— Как будто я сейчас ребёнок, который капризничает на дне рождения.
Она помолчала.
— Мы правда старались. Мама вспомнила, что ты когда-то хотел играть. Я нашла хороший магазин, читала отзывы. Мы думали, тебе понравится.
— Я вижу, что старались.
— Тогда почему ты сидишь как на поминках?
Он усмехнулся, коротко и без веселья.
— Потому что вы не спросили.
— Про что спросить? Нравится ли тебе подарок? Но сюрприз тогда какой.
— Не про это.
Он затушил сигарету, хотя выкурил только половину. Бумага ещё тлела, пришлось придавить сильнее. На пальцах остался серый след.
— Ты знаешь, почему я никогда не играл? — спросил он.
— Ну… не сложилось. Работа, семья. Как у всех.
— Нет. Не как у всех.
Она подняла на него глаза. В полутьме лицо у неё стало совсем детским, без косметики и привычной уверенности. В комнате кто-то снова включил музыку, но тихо, будто на пробу.
— Твой дед, — сказал он, и слово прозвучало непривычно, потому что дома об отце он почти не говорил. — Он мне купил гитару. Один раз в жизни что-то купил не по необходимости. Я вышел в школе выступать, облажался. Он решил, что я его выставил дураком. И выбил из меня это быстро. Вместе с желанием.
Дочь не сразу ответила.
— Он тебя бил?
— Да.
Она смотрела, не моргая. Потом спросила совсем не то, чего он ждал:
— Мама знает?
— Нет.
— Почему?
Он пожал плечами.
— А как это рассказывают? Между супом и сериалом? Или когда ипотеку обсуждают?
— Не знаю.
— Вот и я не знал.
Дверь снова открылась. Жена вышла на балкон и сразу остановилась, увидев их лица.
— Что происходит?
Дочь повернулась к ней.
— Мам…
— Нет, подожди, — сказал он. — Я сам.
Это «я сам» прозвучало неловко, почти грубо, но он уже не мог отступить. Жена смотрела настороженно, как смотрят на человека, который сейчас либо скажет важное, либо окончательно испортит вечер.
— Мне не подарок не понравился, — сказал он. — Мне не понравилось, что из этого сделали шутку. «Сыграй», «давай под шашлык», «постоянно мечтал». Я не мечтал. Я один раз попробовал. И мне потом долго объясняли, что это позор.
Жена нахмурилась.
— Кто объяснял?
— Отец.
Она открыла рот, закрыла. На секунду в квартире стало слышно, как ведущий в телевизоре объявляет рекламу, хотя телевизор никто вроде не смотрел.
— Ты никогда не говорил, — наконец сказала она.
— Да.
— Откуда я должна была…
— Ниоткуда. Я не говорю, что ты должна была догадаться. Я говорю, что мне сейчас было хреново. Вот и всё.
Слово повисло между ними тяжелее, чем если бы он повысил голос. Жена редко слышала от него такие прямые, грубые слова. Он сам их не любил, но сейчас мягче не выходило.
Она опёрлась ладонью о косяк.
— Я думала, это будет мило, — сказала она. — Ты иногда рассказывал… не рассказывал даже, так, упоминал. Что хотел когда-то. Я решила, почему нет. Чтобы не всё было полезное, практичное. Чтобы для тебя.
— Я понимаю.
— Нет, не понимаешь. Если бы понимал, ты бы не молчал весь вечер так, будто мы тебя специально унизили.
— А я и не говорил, что специально.
— Но получилось именно так.
Он кивнул. С этим спорить было нечего.
Из комнаты выглянул тесть.
— Ну что вы тут, совет директоров? — попытался пошутить он и сразу осёкся. — Я не вовремя.
— Не вовремя, — сказала жена.
Тесть исчез. Дочь нервно усмехнулась и тут же прикусила губу.
— Ладно, — сказала она. — Давайте хотя бы без спектакля. Гости всё слышат.
— Уже, — ответила жена.
Они вернулись в комнату не вместе, а по одному. Сначала дочь, потом жена. Он зашёл последним. За столом сидели тише. Брат делал вид, что увлечён телефоном, тёща поправляла салфетки, хотя те лежали ровно, зять наливал себе сок с такой сосредоточенностью, будто это тонкая работа.
— Ну что, чай? — спросила тёща слишком бодро.
— Давайте чай, — сказал он.
Голос у него оказался обычный, ровный. Это даже немного обидело. После всего внутри хотелось, чтобы голос хоть как-то подтвердил серьёзность сказанного. Но снаружи он звучал как всегда.
Жена принесла торт. Пока резала, нож задел картонную подложку с сухим скрежетом. Дочь поставила чашки. Никто не предлагал больше сыграть. Футляр так и стоял у стула, закрытый.
Чай пили уже без тостов. Разговоры шли обрывками, перескакивали на безопасные темы. У кого на работе проверка. Где лучше брать зимнюю резину. Сколько сейчас стоит лечение зубов. Он отвечал, когда спрашивали, но сам не заводил ничего. И всё же это было уже другое молчание. Не прежнее, привычное, в котором он сидел годами, как в куртке на размер меньше. Это молчание было после слов, а не вместо них.
Когда гости начали собираться, зять подошёл к нему в прихожей, натягивая ботинок.
— Слушай, я там… ну, не знал. Извини, если ляпнул.
— Да ладно.
— Нет, правда. Я по-дурацки.
— Бывает.
Зять кивнул с облегчением, будто ему выдали справку.
Тёща долго искала свой шарф, который всё время висел у неё на шее. Брат хлопнул его по плечу и сказал: «Ну, держись, юбиляр», не уточняя, чего именно держаться. Дочь обняла крепко, быстро и шепнула в ухо:
— Я не знала.
— Теперь знаешь.
После ухода гостей квартира сразу стала меньше. На столе остались крошки от бисквита, недопитый чай, смятые салфетки, тарелка с одинокой маслиной. Жена молча собирала чашки. Он снял пиджак, повесил на спинку стула, потом взял мусорный пакет и начал сгребать одноразовые шпажки, фантики, картон от упаковок.
— Оставь, я сама, — сказала жена.
— Вместе быстрее.
Она не ответила. Вода в кухне зашумела. Он отнёс пакет к двери, вернулся. Футляр всё ещё стоял у стула. Он поднял его. Лёгкий. Почти пустой на вес. Жена обернулась от раковины.
— Если хочешь, завтра отнесём обратно, — сказала она. — Чек, кажется, в открытке.
Он открыл футляр. Внутри, кроме инструмента, действительно лежала открытка с золотыми цифрами. Он не стал её читать.
— Не знаю, — сказал он.
— Что не знаешь?
— Относить или нет.
Жена вытерла руки полотенцем.
— Я тоже не знаю, что с этим делать, если честно.
— И не надо сейчас знать.
Он вынул укулеле, неловко устроил на колене. Инструмент был маленький, почти несерьёзный. Пальцы легли чужими, деревянными. Он провёл по струнам. Звук вышел кривой, дребезжащий.
Жена поморщилась, потом вдруг села напротив.
— Ужасно, — сказала она.
— Ага.
— Соседи подумают, что мы завели очень самоуверенного комара.
Он хмыкнул. Не улыбнулся широко, просто воздух вышел через нос.
Потом попробовал ещё раз. На этот раз тише.
Жена не ушла. Стояла чашка на столе, в раковине текла вода тонкой струйкой, на холодильнике мигали часы. Он не знал ни одного аккорда, кроме смутной памяти о том, как когда-то ставил пальцы слишком высоко и струна глохла. Поставил снова. Звук опять вышел плохой, но уже не случайный.
— Слушай, — сказала жена после паузы. — Если ты ещё что-то про него захочешь рассказать… не обязательно сегодня.
Он кивнул, не поднимая головы.
— Ладно.
И ещё раз провёл по струнам, уже не для гостей.
Спасибо, что читаете наши истории
Если вы увидели в этой истории что-то своё, напишите об этом в комментариях — мы ценим такую откровенность. Поделитесь текстом с теми, кому он может понравиться. При желании поддержать наш авторский труд можно через кнопку «Поддержать». Спасибо каждому, кто уже откликнулся и помогает нам. Поддержать ❤️.