— Вот здесь, — сказала Тамара и приложила палец к левой руке, чуть выше часов. — Небольшая. В три сантиметра.
Ирина сначала подумала, что мать показывает новую царапину. Тамара сидела у кухонного стола в кофте с закатанным рукавом, а рядом остывали сырники. Потом Ирина увидела на телефоне рисунок. Чёрная нитка шла короткими ровными стежками и в конце делала узелок.
— Что это такое?
— Татуировка. Записалась на субботу.
Антон перестал резать яблоко для Лизы. Девочка, сидевшая над тетрадью, подняла голову.
— Бабушка, тебе нарисуют?
— Набьют, — сказал Антон. — Тома, ты серьёзно?
— А как по-твоему записываются?
Ирина взяла телефон. На экране была чужая рука, молодая и гладкая, с такой же чёрной строчкой. Ей стало неприятно не от рисунка, а от того, что мать успела всё решить без неё, будто речь шла о походе в булочную.
— Мама, ты хоть с врачом говорила? У тебя давление скачет.
— Давление у меня от вас сейчас подскочит.
— И зачем тебе это в шестьдесят?
Тамара протёрла пальцы салфеткой. Она работала в костюмерной тридцать семь лет и привыкла, что перед премьерой все говорят одновременно. Только там каждый говорил о деле. Здесь слова шли кругами и не касались того, что ей было нужно.
— Потому что хочу.
— Это не ответ, — сказал Антон.
— Тебе не ответ. А мне хватает.
Ирина посмотрела на Лизу. Та уже рисовала в тетради чёрные палочки, соединённые ниткой.
— Лиз, иди в комнату, пожалуйста.
— Почему?
— Иди, я сказала.
Когда за дверью щёлкнуло, Антон положил нож.
— Тебе самой потом будет неловко. На пляже, в поликлинике. Да где угодно.
— В поликлинике я рукав не задираю для красоты.
— Не в этом дело. Просто люди в нашем возрасте такое не делают.
— В нашем? Ты, Антон, ещё чужие штаны в примерочной не подшивал в антракте.
Он обиделся, но не сразу нашёлся.
— При чём тут штаны?
Тамара хотела сказать, что при всём. Что на этой нитке держались не только штаны. На ней держались солдатские кители с вытертыми локтями, детские крылья для утреннего спектакля, парики, из которых торчала леска, белое платье невесты, которое актриса порвала за минуту до выхода. Но вслух сказала другое.
— При том, что я знаю, что хочу оставить.
В субботу после обеда позвонил Павел из театра.
— Тамара Сергеевна, вы, конечно, можете послать меня куда подальше. Но вы дома?
— Пока дома. Что случилось?
— У Маринки на генеральной лопнула молния на синем платье. Новое не найти, а Вера Ивановна уехала к сыну. Я помню, вы такие молнии с закрытыми глазами ставили.
Тамара закрыла глаза. В цехе теперь стояла тишина, которую она ещё не умела переносить. Она вышла оттуда две недели назад, с коробкой своих иголок и напёрстков. Спектаклей стало меньше, а шитьё отдали в мастерскую за городом.
— Привезите платье ко мне, — сказала она. — Или я сама подъеду.
— Нет, там надо смотреть на человеке. Она сейчас в театре.
Тамара сказала, что будет через сорок минут.
У входа в театр пахло сырой штукатуркой. Вахтёр махнул ей рукой, будто она вышла десять минут назад. В костюмерной Маринка стояла на табурете в синем платье, придерживая на груди халат.
— Тамара Сергеевна, простите. Я боком села, и молния разошлась.
— Не шевелись, — сказала Тамара.
Она провела пальцем по разошедшемуся шву, попросила распарыватель и две катушки. Новая молния оказалась толще старой. Тамара велела Павлу снять с неё бегунок, а сама проверила, как ткань ложится на спине. Руки сначала не слушались от злости, потом пошли привычно. К концу примерки Маринка смогла поднять руки и повернуться.
— Вот теперь дыши, — сказала Тамара. — Только не садись, пока не выйдешь.
Павел проводил её до служебной двери.
— Я знал, что вы не откажете.
— Не говори так. Я не обязана быть у театра на подхвате.
— Понял.
Он помолчал.
— Но платье вы спасли.
Дома Ирина ждала в прихожей. Она увидела на среднем пальце матери след от напёрстка и сразу поняла, где та была.
— Ты опять ездила к ним? В выходной?
— Это была генеральная.
— Тебя уже сократили. Они теперь будут звонить каждый раз, и ты побежишь?
— Я сегодня поехала. Завтра могу не поехать.
— Мама, ты сама говоришь, что они на тебе ездили.
— Ездили. И я позволяла. Это разные вещи.
Ирина сняла с вешалки пальто матери и повесила аккуратнее.
— Значит, эта татуировка тоже про них?
— Про то, кем я там была.
В субботу Тамара надела простую белую рубашку. Ирина приехала раньше назначенного, с пакетом яблок и тем выражением лица, с каким приходят мерить давление.
— Я пойду с тобой, — сказала она.
— Зачем?
— Просто пойду.
Они ехали молча. У салона Ирина задержалась у двери.
— Ты правда не передумаешь?
— Нет.
Мастер, худой парень в сером фартуке, показал Тамаре переводку. Стежки были слишком аккуратными, как машинные. Она попросила сделать один длиннее и чуть неровнее.
— Так бывает, когда рукой шьют, — объяснила она. — Когда спешишь, но ткань нельзя стянуть.
Ирина сидела на стуле у стены. Когда машинка загудела, она отвернулась к окну. Тамара держала руку спокойно. Боль была маленькая, дробная, и от неё хотелось не отдёрнуться, а следить, чтобы не помешать человеку работать.
Через двадцать минут мастер вытер кожу салфеткой и подал зеркало.
На руке лежала короткая неровная строчка. В конце её был крошечный узел.
— Ну как? — спросил мастер.
Тамара кивнула.
Ирина подошла ближе. Она ничего не сказала, только достала из сумки платок и подала матери, хотя платок был не нужен.
На улице Тамара застегнула рукав не до конца. У остановки их ждали Антон и Лиза. Антон забрал девочку с занятия и приехал за Ириной. Лиза увидела чёрную строчку и осторожно дотронулась до воздуха над ней.
— Это больно?
— Немного, — сказала Тамара.
— А нитка настоящая?
Тамара посмотрела на дочь. Ирина отвела глаза, потом взяла Лизу за плечо.
— Настоящая, — сказала она. — Только теперь её не надо вдевать в иголку.
Спасибо, что читаете наши истории
Если эта история откликнулась, пожалуйста, отметьте её лайком и напишите пару слов в комментариях — нам очень важно знать, что вы чувствуете. Если захочется поддержать нашу команду авторов, это можно сделать через кнопку «Поддержать». Отдельное спасибо всем, кто уже однажды нас поддержал — вы даёте нам силы писать дальше. Поддержать ❤️.