— Не с той стороны берёшь, оборвёшь корень.
Илья выпрямился, держа в руке пучок травы. Земля с корней сыпалась на его кроссовки, в которых он вчера ещё ходил по чистому офисному коридору. Трава была похожа на всю остальную траву вокруг, и понять, где сорняк, а где бабушкина драгоценная морковь, он не мог.
— Баб, я аккуратно.
— Аккуратно у тебя половина грядки в кулаке. Вон, смотри. У морковки лист тонкий, а это мокрица. Её подцепляй снизу.
Баба Нюра стояла на краю грядки в старой голубой рубахе, завязанной узлом на животе. На голове у неё был платок, выгоревший так, что цвет уже не угадывался. Она не повышала голоса, но каждое слово попадало ровно туда, где у Ильи с утра копилось раздражение.
Он приехал не потому, что хотел. В четверг вечером мать позвонила и сказала, что на даче всё заросло, а бабушка опять делает вид, будто справится. Не попросила — сказала тем самым голосом, после которого спорить вроде бы можно, но дома потом станет тошно.
— На два дня, Илья. Не на всё лето. У неё спина, давление, а она картошку окучивает. Съезди по-человечески.
По-человечески получилось так, что он в субботу утром стоял в огороде, где комары лезли под ворот футболки, телефон ловил только у калитки, а баба Нюра смотрела на него, как мастер на ученика, которому доверили дорогую вещь, а он сразу взял её грязными руками.
— Может, я лучше скошу всё между грядками? — спросил он. — Тут же трава по колено.
— Между грядками потом. Сначала морковь освободить надо. Пока земля мягкая.
Она присела на перевёрнутое ведро и показала, как поддевать мокрицу маленькой вилкой. Пальцы у неё были узкие, сухие, ногти коротко срезаны. На сгибе большого пальца темнела трещинка. Илья заметил её и тут же отвёл взгляд, будто увидел что-то не предназначенное для него.
— Да кто сейчас столько сажает, — сказал он, чтобы не молчать. — Можно же купить.
— Можно, — ответила баба Нюра. — Только грядка сама себя не прополет.
Он усмехнулся.
— Логика.
— Обычная логика. Взялся за землю, не бросай посередине.
Это было в её духе. Не бросай, не пачкай, не стучи дверью, не режь хлеб на весу, не клади мокрую тряпку на стол. В детстве Илья воспринимал её замечания как погоду на даче. Они были всегда. Позже он стал приезжать реже, и бабушкина ворчливость в памяти сделалась главной её чертой, будто всё остальное стёрлось за ненадобностью.
К обеду он успел натереть ладонь черенком тяпки, испачкать колени и дважды услышать, что наступает не туда. Баба Нюра ходила медленно, но замечала всё. Где вода перелилась через край бочки, где он бросил сорняки с семенами в компост, где оставил тяпку поперёк тропинки лезвием вверх.
— Её так не оставляют, — сказала она.
— Баб, с ней ничего не случится.
— С ней нет. С ногой случится, если наступишь.
Илья хотел ответить резче, но в это время за забором щёлкнула калитка соседей, и к ним подошла полная женщина в панаме. Она несла пустую банку из-под сметаны.
— Анна Павловна, вы обещали мне той вашей закваски для огурцов. Не забыла?
— Не забыла. На веранде стоит, в синей кружке. Перелей в свою банку и крышкой накрой, а то мушки налетят.
Женщина заметила Илью и улыбнулась.
— Внук приехал? Вот хорошо. А то она у нас как заведёт мотор, потом неделю согнуться не может.
— Вера, не начинай, — сказала баба Нюра.
— Я не начинаю. Я свидетельствую.
Илья неловко кивнул. Женщина прошла к веранде, но сразу не ушла. Вернулась с закрытой банкой, постояла у грядки и посмотрела, как Илья ковыряет землю.
— Ты слушай её, — сказала она уже тише. — Твоя бабушка в огороде больше понимает, чем наш председатель в бумагах. В девяносто восьмом, когда у нас у всех деньги дымом пошли, она мне два мешка картошки дала. Сказала, отдашь, когда дочку в школу соберёшь. Я потом три года отдавала.
— Да будет тебе, — сказала баба Нюра. — Нашла что помнить.
— А я помню. У меня Ленка в том году в первый класс пошла в нормальных ботинках.
Вера ушла за забор, а Илья остался с вилкой в руке. Баба Нюра делала вид, что ищет в траве следующую сорную нитку.
— Ты чего застыл? — спросила она. — Солнце выше будет, земля коркой схватится.
Он снова присел. Теперь мокрица стала отличаться от моркови. Не сразу, но стала. У сорняка листья были круглые, мягкие, и если подцепить его правильно, корень выходил целой белой бородкой.
После обеда баба Нюра достала из холодильника кастрюлю щей. Илья ел на веранде, где стекло в одной раме было заменено прозрачной плёнкой. За столом она почти не говорила. Только подвинула ему хлеб и спросила, не мало ли соли. На стене висела фотография, которую он раньше не замечал, хотя бывал здесь всё детство. Молодая баба Нюра стояла возле такого же, только нового, дома. Рядом стояли дед Павел, высокий, с закатанным по локоть рукавом, и двое детей. Свою мать Илья узнал по торчащим косичкам.
— Это когда? — спросил он.
Баба Нюра посмотрела на фотографию.
— Восемьдесят седьмой. Только сарай поставили.
— Дед сам строил?
— Сам. И я рядом. Доску держала, гвозди подавала, ругалась.
Она сказала это спокойно, даже с усмешкой, и Илья вдруг понял, что про деда знает меньше, чем про старые дачные сорта помидоров. Дед умер ещё до рождения Ильи. В семье о нём вспоминали коротко, как о человеке добром, но непрактичном. Баба Нюра в этих разговорах обычно молчала.
— А потом? — спросил Илья.
— Потом он с сердцем слёг. Сначала думали, отлежится. Не отлежался.
Она поднялась, сняла с плиты чайник и поставила его на подставку.
— Ешь, пока щи горячие.
Он понял, что дальше спрашивать нельзя. Не потому, что запретили, а потому, что она закрыла эту дверцу без хлопка и замка. Просто закрыла.
Вечером они окучивали картошку. Илья вёл мотыгу по борозде, подваливал рыхлую землю к зелёным кустам, и работа сначала казалась бессмысленной. Потом в ней появился ритм. Подцепить землю, подтянуть к стеблю, отступить, не задеть ботву. Соседские голоса смолкли, за посадками прошёл пригородный поезд, и в паузе после него слышно было, как баба Нюра дышит.
Она стояла на соседней борозде и держалась рукой за поясницу.
— Сядь, — сказал Илья.
— Сейчас.
— Не сейчас, а сядь.
Она посмотрела на него с удивлением. Наверное, от того, что он сказал почти её интонацией. Потом опустилась на перевёрнутый ящик.
— Командир нашёлся.
— Учусь у старших.
Баба Нюра отвернулась, но он заметил, как у неё дрогнула щека. Не улыбка, не обида. Что-то между.
— Здесь раньше клубника была, — сказала она через минуту. — Мать твоя её терпеть не могла. Собирала и плакала, что все дети на речке, а она с ягодой. Потом зимой варенье ела и молчала.
— Она рассказывала, что ты её всё время заставляла.
— Заставляла. А как не заставлять? Мне на работе смены ставили через день, Павла уже не было, Сашка маленький. Хотела я, чтобы она на речке была. Только от моего хотения картошка не росла.
Илья остановился.
— Мама про это не рассказывала.
— А что рассказывать. У каждого своё лето в памяти. У неё ягода и обида. У меня больничный лист Павла, две детские куртки на осень и пустой шкаф в коридоре.
Она сказала это без жалобы, будто перечислила, что надо купить к чаю. Потом встала и снова взяла мотыжку.
— Не стой. До дождя надо этот ряд закончить.
Ночью дождь всё же пошёл. Он стучал по крыше ровно и сильно. Илья лежал в маленькой комнате на диване, где под простынёй угадывались пружины. За стеной баба Нюра кашлянула, потом долго шаркала тапками. Он хотел встать и спросить, не нужно ли чего, но не встал. Стыдно было и за то, что не встал, и за то, что раньше не знал, как здесь звучит её ночь.
Утром огород потемнел. Земля стала тяжёлой, но под пальцами распадалась мягко. Баба Нюра вышла на крыльцо раньше него, в накинутой кофте, и сразу сказала, что сегодня надо пересадить позднюю капусту.
— Ты же вчера говорила, что картошку.
— Картошку вчера. Сегодня капусту. Рассада переросла, дождь пришёл вовремя.
— У меня автобус в два, — напомнил Илья.
Она кивнула так, будто он сообщил время электрички чужому человеку.
— Значит, успеешь до обеда.
Ему стало досадно даже не из-за работы, а из-за её спокойствия. Она не просила остаться, не благодарила, не удерживала. Как будто он был не внук, приехавший через силу, а временно нанятая пара рук.
Они вышли к дальней грядке. Там земля была плотнее, и Илья делал лунки черенком. Баба Нюра несла ящик с рассадой. Ящик был не тяжёлый, но она держала его слишком близко к себе, напряжённо, и на третьем шаге поставила на землю.
— Давай я.
— Не надо.
— Баб.
— Илья, я сказала.
Он уже поднял ящик. Она хотела рассердиться, но вместо этого вдруг села прямо на край грядки. Лицо у неё не изменилось, только губы посерели.
— Давление? — спросил он.
— Не твоё дело.
— Очень смешно.
Он сбегал в дом за водой. Таблетки нашёл не сразу. Они лежали в кухонном шкафу в коробке из-под чая, рядом с резинками для банок и пакетиками семян. Когда вернулся, баба Нюра уже пыталась подняться.
— Сиди. Сейчас к калитке схожу, маме позвоню. Она как узнает, меня вместе с этой капустой закопает.
— Не звони Маше, — сказала баба Нюра быстро.
Впервые за эти два дня в её голосе прозвучала не команда, а просьба.
— Почему?
— Потому что она начнёт. Бросай участок, продавай, переезжай, не мучай себя. А я не мучаю. Я живу.
Илья подал ей стакан и протянул коробку с таблетками.
— Какие?
— Синий блистер. Одну.
Она сама выдавила таблетку на ладонь и запила первым глотком.
— Но если тебе плохо?
— Плохо бывает всем. Только это не значит, что за меня уже можно решить, где мне сидеть.
Она допила воду маленькими глотками. Илья присел рядом на корточки. В мокрой земле у его ботинка медленно наполнялась водой узкая ямка.
— Я думал, ты просто упрямишься, — сказал он.
— Упрямлюсь, — ответила она. — Это тоже правда.
Он не нашёлся, что сказать. Вчера он мог бы с готовностью ухватиться за эту фразу и доказать, что бабушка сама всё понимает. Сейчас доказательство оказалось ненужным.
Они молчали. На соседнем участке тётя Вера звякала вёдрами. Где-то за домами лаяла собака.
— Когда Павла хоронили, — сказала баба Нюра, глядя не на Илью, а на капустный ящик, — мне одна женщина сказала, что теперь главное не надорваться. Хорошая была женщина, не злая. А я тогда подумала, что хорошо бы кто-нибудь показал, где эта мера. Дети есть хотят, мать моя лежит, завод платит как попало. Вот и вся мера.
Она протянула руку к рассаде, но Илья удержал ящик.
— Дальше я сам.
— Ты криво посадишь.
— Тогда скажешь.
— Я и скажу.
— Вот и договорились.
Капусту он сажал медленно. Баба Нюра сидела на краю грядки и командовала. Лунку глубже. Корень не загибай. Землю прижми, а не прихлопывай, она не тесто. Илья впервые не слышал в этих замечаниях одной только придирки. В них была точность человека, который слишком много раз не мог позволить себе сделать кое-как.
К половине второго оставалось десять кустиков. Баба Нюра посмотрела через окно веранды на часы, висевшие над столом.
— Иди мойся. На автобус опоздаешь.
Илья воткнул совок в землю и выпрямился. Спина отзывалась тупой болью. Майка прилипла к плечам. Он представил остановку у магазина, пустой пыльный автобус, дорогу до станции, городскую квартиру с закрытыми окнами. Представил мать, которая вечером спросит, как бабушка, и сама же ответит, что, конечно, опять командовала.
— Я на вечернем поеду.
— Зачем?
— Досажу.
— Там после шести комары.
— Переживу.
Баба Нюра посмотрела на него пристально.
— У тебя дела были.
— Были. Теперь другие.
Она не стала благодарить. Только отвернулась к грядке и поправила один кустик, который он посадил слишком близко к соседнему.
— Тогда воды принеси, — сказала она через минуту своим обычным голосом. — Не из бочки, из колонки. В бочке после дождя одна труха.
Он взял два ведра и пошёл к колонке у въезда. Раньше ему казалось, что эта дорога через посёлок длинная и глупая. Теперь он шёл медленнее. Петрович у крайнего дома спросил, не тяжело ли Анне Павловне одной с огородом. Женщина с рыжим мальчишкой окликнула от своей калитки и показала на пучок редиски, оставленный на лавке. Сказала, что это за прошлогоднюю рассаду. Илья нёс ведра обратно, вода била по стенкам, и руки быстро занемели.
Баба Нюра сидела у грядки и перебирала оставшуюся рассаду. Самые слабые ростки она откладывала в сторону.
— Эти выбросим? — спросил Илья.
— Посадим у забора. Может, отойдут.
— Все не отойдут.
— Все и не надо.
Он поставил ведра. Земля после дождя была тёмная, податливая. Илья опустился рядом и взял росток осторожно, двумя пальцами, как она учила. Корень был тонкий, белый, почти прозрачный.
— Так? — спросил он.
— Чуть глубже.
Он углубил лунку, прижал землю, полил из кружки. Баба Нюра смотрела молча. Потом, опираясь рукой о колено, медленно поднялась и пошла к дому.
— Я чай поставлю.
Илья кивнул и потянулся за следующим ростком. За спиной скрипнула ступенька, но дверь не закрылась.
— Илья.
— Что?
— Автобус потом в семь сорок. Не забудь.
Он не обернулся.
— Не забуду, баб.
Дверь тихо прикрылась. Илья сделал ещё одну лунку. Потом другую. Он уже не считал, сколько осталось до конца ряда. Пока земля была мягкая, работа шла сама, если не торопить руку.
Спасибо, что читаете наши истории
Если история тронула вас, расскажите нам об этом в комментариях — такие слова мы перечитываем не раз. Поделитесь ссылкой с теми, кто любит хорошие тексты. При желании вы можете поддержать авторов через кнопку «Поддержать». Наше искреннее спасибо всем, кто уже помогает нам продолжать эту работу. Поддержать ❤️.