— Удали меня, пожалуйста.
Сообщение пришло утром, когда Галя вынимала из салатницы последнюю ложку вчерашней мимозы. Рыба уже отдала масло, слой белка стал водянистым, но выбрасывать было жалко. После юбилея у человека обязательно остаётся еда, которую никто не ест с прежним уважением.
Телефон лежал рядом с хлебницей. Галя прочитала короткую фразу и сперва решила, что Лариса шутит. Вечером все смеялись, поднимали бокалы за Нину, таскали стулья из комнаты в кухню и обратно. Лариса сама стояла в середине, возле Нининого сына, держала букет так, будто ей поручили важное дело. Когда Валя крикнула, чтобы все собрались для фотографии, Лариса не отказывалась. Даже поправила воротник на зелёной блузке и сказала Гале, чтобы та не щурилась, а то выйдет как строгая заведующая.
Галя открыла снимок.
Получились они хорошо. Нина в светлом платье сидела за столом, на плечах у неё лежал тонкий шарф, который подарила сестра. По бокам стояли женщины из их старой бухгалтерии, уже давно не бухгалтерии, потому что половина ушла на пенсию, а оставшиеся работали кто где. На заднем плане виднелся сервант, в стекле отражалась люстра. Лариса стояла третьей слева, с букетом, прямая, аккуратная, не хуже других.
Галя вчера выложила фотографию на своей странице почти машинально. Написала, что отметили Нинин юбилей, всем здоровья и встречаться чаще. Нина потом прислала сердечко. Валя написала под снимком, что у них ещё есть порох. Кто-то из Нининых племянников поставил смеющийся значок.
Теперь Лариса просила удалить.
Галя набрала ответ, что можно просто обрезать, но стёрла. Потом написала «Что случилось?» Отправила и сразу почувствовала, что спросила лишнее. Человеку, может быть, не хочется объяснять.
Лариса ответила не сразу.
«Ничего. Просто не хочу, чтобы моя личная жизнь висела у всех на виду».
Галя перечитала и хмыкнула. Какая личная жизнь. Шесть женщин у стола, шарф, селёдка под шубой в углу, Нинин внук с половником у двери. Но палец всё равно не нажал на кнопку удаления.
Она поставила салатницу в холодильник. Там уже теснились контейнер с нарезкой, половина торта в коробке и банка огурцов, которую Нина сунула ей с собой, хотя Галя сопротивлялась. На крышке торта осталась золотая крошка от свечей. Вчера Нина задувала их долго, потому что все кричали, спорили, кто снимает видео, а кто держит свет.
Телефон зазвонил. Валя.
— Видела? — спросила она без приветствия.
— Что?
— Наша разведчица проснулась. Мне тоже написала. Просит, чтобы я у себя не ставила.
— Ты же не ставила.
— А вдруг захочу. Смешная она, честное слово. Как будто мы её в газету напечатали.
Галя взяла тряпку и вытерла чистый уже стол.
— Может, ей правда неприятно.
— Да что неприятно-то? Она там приличная, красивая. Мужика своего нового скрывает, что ли?
— На фотографии нет никакого мужика.
— Значит, от него скрывает, где была. Или от бывшего. Или от детей. Ой, Галка, ну ей шестьдесят два, а секретов как у невесты.
Галя помолчала. Валина насмешка была знакомой, домашней, почти беззлобной. Так они говорили друг о друге много лет. Про Нину, которая прячет дорогие конфеты для особых гостей и сама потом не помнит куда. Про Тамару, которая всё записывает в календарь, даже стирку занавесок. Про саму Галю, что она без фотографии праздник не считает состоявшимся.
— Я удалю, наверное, — сказала Галя.
— Зачем? Она же сама фотографировалась. Не из-под стола ты её сняла.
Эта фраза попала точно туда, где у Гали уже поднималось упрямое несогласие.
— Сфотографировалась, — сказала она. — А про страницу я не спрашивала.
Валя фыркнула.
— Ой, начинается. Мы теперь у своих разрешение брать будем? Лариса, можно ваш светлый образ сохранить для потомков?
Галя вдруг представила, как они вчера кричат через стол, у кого какие очки, кто куда встал, у кого виден живот, у кого складка на платье. Никто не спрашивал, что будет потом. Все знали только одно, надо сделать снимок, пока мужчины не разбрелись курить, пока Нина не устала улыбаться, пока внук не утащил со стола половник.
— У своих тоже можно спросить, — сказала Галя.
— Галка, ты чего такая серьёзная? Это же Лариска. Она всегда чудит.
— Может, не чудит.
На том конце стало тише. Валя не любила, когда привычная шутка вдруг не принималась.
— Ну делай как знаешь, — сказала она. — Только Нина обидится. Ей приятно, что все видят.
После разговора Галя долго смотрела на фотографию. Ей тоже было приятно. Не от того, что кто-то видит, а от того, что они ещё собираются. Что Нина встала после операции и смогла весь вечер принимать гостей. Что Тамара принесла пирог, хотя ругалась на духовку. Что Валя надела серьги, которые берегла двадцать лет. Что Лариса пришла.
Лариса вообще могла не прийти. Галя вспомнила это только теперь. Весной Лариса пропадала из их разговоров, отвечала через раз, на день рождения Вали прислала голосовое вместо визита. Потом появилась в аптеке, где Галя покупала капли для глаз, сказала, что всё нормально, просто не любит шум. Но в аптеке у неё был такой вид, будто она всё время считает, сколько осталось до двери.
Галя не знала, что там у неё. Болезнь, дети, мужчина, соседка, дурной родственник. Может, ничего особенного. Может, просто человек решил, что его лицо не должно болтаться в чужом окне.
Телефон снова пискнул. Теперь писала Нина.
«Девочки ругаются из-за фото. Ты только не удаляй сразу. Такое хорошее».
Галя представила Нину у кухонного стола, где ещё стоят подарочные пакеты и вянут розы в ведре. Нина всегда боялась, что после праздника все разойдутся и праздник исчезнет, будто его не было. Фотографии были ей доказательством, что люди пришли не по обязанности.
Галя позвонила ей.
— Нин, я снимок уберу.
— Галя, ну что ты. Лариса опять со своими выкрутасами?
Галя услышала, как Нина прикрывает рукой трубку и кому-то шепчет, что это она. Наверное, сестра ещё не уехала.
— Не выкрутасы. Попросила убрать.
— Да я понимаю, но у меня юбилей. Все такие хорошие. Я хотела дочке показать, она не смогла приехать.
— Дочке можно отдельно отправить.
— А что люди подумают? Вчера было, сегодня исчезло. Будто что случилось.
— Ничего не случилось.
— Вот именно.
Галя опустилась на табурет. Под ногой хрустнула крошка от вчерашнего хлеба.
— Нин, когда мы фотографировались, я сказала, что выложу?
— Да кто ж сейчас говорит. Все выкладывают.
— Вот это и странно.
Нина вздохнула. Не сердито, а утомлённо. Ей, наверное, хотелось пить чай с тортом и вспоминать поздравления, а не слушать Галину осторожность.
— Ты хочешь сказать, я виновата?
— Нет. Я про себя. Я сама поставила.
— Тогда сама и решай.
В этой фразе была обида. Галя узнала её и чуть не сдала назад. Хотела сказать, что оставит до вечера, потом уберёт, или закроет от чужих, или обрежет Ларису. Но Лариса просила не обрезать, не закрыть, не объяснить, а удалить её.
— Я решу, — сказала Галя. — Только ты не сердись.
— Я не сержусь, — сказала Нина голосом человека, который сердится, но не хочет выглядеть мелким.
Галя закончила разговор и открыла страницу. Под фотографией уже было четырнадцать отметок и девять комментариев. Она нажала на три точки в углу. Телефон спросил, точно ли удалить публикацию. Слово «точно» показалось ей насмешливым. Она нажала.
Фотография исчезла.
Несколько минут ничего не произошло. Кухня осталась той же. Холодильник тихо загудел, за окном рабочие у соседнего подъезда скидывали в кузов старые оконные рамы. Потом в женском разговоре, где они обменивались поздравлениями и рецептами, появилась Валя.
«Галя, ты что правда удалила?»
За ней Тамара поставила удивлённый значок. Потом написала «Из-за Ларисы?»
Галя смотрела на экран и не хотела отвечать. Вчера ей нравилось, как все оживились вокруг снимка, как нашли друг друга через Нинин праздник. Теперь тот же разговор стал похож на тесный круг, где одного человека поставили в середину.
Она набрала «Да».
Валя сразу ответила «Вот это секретность у людей. Скоро будем разрешение брать на то, чтобы чихнуть рядом».
Тамара добавила «Она же знала, что фотографируют».
Галя прочитала эту фразу вслух. На кухне она прозвучала суше, чем на экране.
Она набрала медленно, потому что пальцы попадали не туда.
«Она соглашалась сфотографироваться. А я не спрашивала, можно ли мне это выставлять».
Сообщение ушло. Галя положила телефон, но тут же взяла обратно. Ей стало страшно не от ссоры, а от того, что сейчас над ней посмеются так же, как над Ларисой.
Валя написала «Ну ты даёшь».
Потом Нина прислала короткое «Галя, можно было меня предупредить».
Галя ответила Нине отдельно «Прости. Я пришлю тебе снимок в личку. И Ларису спрошу, можно ли оставить для себя».
Лариса молчала.
Ближе к вечеру Галя понесла Нине контейнер с пирогом. Нина вчера собирала гостям остатки и нечаянно положила в Галину сумку Тамарин пирог, который хотела оставить к сегодняшнему чаю. На самом деле пирог можно было отдать в другой день, но сидеть дома после всех сообщений стало невыносимо. Двор был сырой после ночного дождя, у подъезда лежали листья, прилипшие к плитке. Галя шла медленно, придерживая контейнер обеими руками, чтобы крышка не съехала.
У Нининого подъезда стояла Лариса. В сером пальто, без букета, с маленькой сумкой через плечо. Она смотрела не на дверь, а на двор, будто ждала, пока кто-нибудь из знакомых пройдёт мимо и решит за неё, входить или нет.
— Лар, — сказала Галя.
Лариса обернулась и сразу стала виноватой.
— Галя, я тебе праздник испортила.
— Не мне.
— Нине.
— Нина переживёт.
Лариса усмехнулась, но глаза не подняла.
— Они там уже, наверное, веселятся.
— Веселятся.
Галя поставила контейнер на широкий край клумбы. Земля в ней была мокрая, чёрная, с торчащими стеблями бархатцев. Крышка контейнера запотела изнутри.
— Спасибо, что удалила, — сказала Лариса. — Я думала, ты обидишься.
— Я сначала обиделась.
— Понятно.
— А потом подумала, что ты ничего такого не попросила.
Лариса провела пальцем по ремешку сумки.
— Я не прячусь, Галь. Просто не хочу, чтобы кто-то смотрел, где я, с кем я, как выгляжу. У меня сестра всё пересылает бывшему мужу. Он потом звонит сыну и начинает спрашивать, почему мать опять где-то гуляет, а к нему не приехала. Ерунда вроде. А потом целая неделя этой ерунды.
Галя кивнула. Объяснение оказалось не страшным и не большим, но от него вчерашняя фотография сразу стала другой. Не Нинин праздник, не общий смех, а чужой повод лезть в Ларисин день.
— Могла не объяснять, — сказала Галя.
— Знаю. Но ты теперь стоишь с пирогом и молчишь так, будто надо.
Они обе улыбнулись.
Из подъезда вышла Нинина сестра с пакетом мусора. Увидела их, оживилась.
— О, заговорщицы. Нина там чай ставит. Идите уже, а то она решила, что все из-за этой фотографии рассорились навек.
— Мы не навек, — сказала Галя.
В квартире Нины было душно от цветов. Розы стояли в ведре у балконной двери, гвоздики в кувшине, три хризантемы легли головами на край раковины. На столе освободили место для чая, но подарки ещё не убрали. Валя сидела у окна и чистила мандарин. Тамара листала на телефоне вчерашние снимки.
Когда вошли Галя и Лариса, разговор на секунду остановился.
— Вот, — сказала Галя и поставила контейнер. — Пирог нашёлся.
— Садитесь, — сказала Нина слишком бодро. — Сейчас будем пить чай без всяких мировых вопросов.
Валя подняла глаза.
— А что, уже нельзя шутить?
Лариса сняла пальто и повесила на спинку стула. Вешалок не хватало.
— Можно, — сказала она. — Только я тоже могу не хотеть.
Валя открыла рот, но Галя опередила.
— Девочки, я правда не спросила. Мы все встали, сфотографировались. Это одно. А выложить, чтобы видели другие, это другое.
— Какие другие? — сказала Валя. — У тебя там одни знакомые.
— У знакомых тоже есть глаза и языки.
Тамара тихо засмеялась, но не зло.
— Это верно.
Нина разливала чай и звякнула ложкой о стакан.
— Мне просто было приятно, — сказала она. — Что нас много. Что вы пришли. Я хотела показать.
Лариса подошла к столу.
— Нин, я пришла. Это никуда не делось.
Нина посмотрела на неё, и лицо у неё смягчилось. Галя увидела, как ей важно было услышать именно это. Не объяснение про бывших мужей, не правила, а подтверждение, что праздник не отменили.
— Ладно, — сказала Нина. — Тогда пришли мне фотографию. Я распечатаю одну и положу в альбом.
— Распечатанную можно, — сказала Лариса. — Только никому не пересылай.
— Господи, как с государственной тайной, — пробормотала Валя.
— Валь, — сказала Галя.
Она произнесла только имя. Валя посмотрела на неё, пожала плечами и засунула дольку мандарина в рот.
— Молчу.
За чаем разговор постепенно вернулся к обычному. Обсудили Нинину внучку, у которой выпал первый зуб, цену на рыбу, новый автобусный маршрут. Лариса сидела не в центре, но и не у двери. Галя заметила это и обрадовалась без слов.
Перед уходом Нина достала из серванта старый альбом с картонными листами. В нём лежали фотографии их прежних праздников. На одной они были молодыми, в одинаковых белых блузках после отчётного собрания. На другой Валя держала чужого младенца и делала вид, что умеет. Почти на всех кто-то стоял неудачно, кто-то моргал, у кого-то из кадра торчала только половина лица.
— Вот сюда вклею, — сказала Нина и показала пустой угол.
— Сначала спроси у всех, — сказала Валя, но уже без прежнего яда.
Галя посмотрела на неё. Валя отвела глаза и вдруг улыбнулась.
— Ладно, ладно. Спросим у комиссии.
— Не у комиссии, — сказала Лариса. — У людей.
Никто не ответил сразу. Потом Нина закрыла альбом и прижала ладонью обложку, чтобы разъехавшиеся листы легли ровнее.
Дома Галя снова открыла вчерашние фотографии. Снимок был на месте в памяти телефона. Она отправила его Нине и Ларисе по отдельности, без общего разговора.
«Для альбома. Если передумаете, скажите».
Потом выбрала другую фотографию. На ней был только Нинин торт. Свечи уже вынули, на креме остались маленькие ямки, рядом лежал нож с прилипшей крошкой. Фотография была не такой весёлой, людей на ней не было совсем. Галя посмотрела на неё и закрыла телефон.
Ничего выкладывать не хотелось.
На следующий день Нина позвонила после обеда.
— Я распечатала, — сказала она. — Получилось темновато, но мы все видны. Лариса уже одобрила.
— Вот видишь.
— А Валя сказала, что теперь перед каждым снимком будет объявлять, кто против истории, отойдите к шкафу.
Галя засмеялась.
— Пусть объявляет. Главное, чтобы дождалась ответа.
Вечером она протирала кухонный стол и нашла под сахарницей маленькую золотую крошку от юбилейной свечи. Подцепила её ногтем, хотела выбросить, потом положила на край блюдца. Не на память, просто пока несла мусорный пакет, руки были заняты.
Телефон мигнул новым сообщением от Ларисы.
«Спасибо, что спросила потом».
Галя ответила не сразу. Сначала вымыла руки, досушила блюдце и поставила его в шкаф. Потом набрала и отправила.
«Надо было раньше».
Лариса ответила коротко.
«Теперь раньше и будет».
Галя прочитала, погасила экран и убрала телефон со стола. Завтра она всё равно возьмёт его на Нинин чай, они опять будут спорить, кто как получился, и Валя наверняка скажет что-нибудь колкое. Но теперь, если кто-то крикнет «все сюда», Галя поднимет телефон не сразу.
Сначала спросит.
Ваше участие помогает выходить новым текстам
Если вам близка эта история, поставьте лайк и напишите, что задело вас больше всего — живые отклики очень нас поддерживают. Расскажите о рассказе тем, кому он может понравиться. А ещё при желании можно помочь авторам через кнопку «Поддержать». Огромное спасибо каждому, кто уже помогает нашему проекту. Поддержать ❤️.