Галина Ивановна замесила тесто в четверг вечером не потому, что кто-то уже звонил в дверь, а просто чтобы руки были заняты. Внуки должны были приехать только завтра после обеда, и до этого времени надо было как-то дожить. Тесто липло к пальцам, упрямилось, потом наконец стало гладким и тяжёлым, как и положено. Она накрыла миску полотенцем, поставила к батарее и присела на табурет.
Телефон зазвонил почти сразу, как только она вытерла ладони о фартук.
— Мам, — сказала дочь, и по голосу было слышно, что она уже устала от разговора, которого ещё не было. — Я ещё раз скажу: Митя не в восторге. Он, если что, будет в телефоне сидеть. Не цепляйся к нему, ладно?
— Да кто к нему цепляется, — ответила Галина Ивановна.
— И не обижайся, если он куда-нибудь с друзьями сорвётся на полдня. У них там какая-то своя история. Он ещё утром бурчал, что его выдернули.
— Пускай бурчит.
— Мам.
— Я поняла.
Она поняла не всё, но этого и не требовалось. После разговора долго стояла у окна. Во дворе мальчишки гоняли мяч по сырому асфальту, кто-то ругался из-за ворот. Внизу, у подъезда, женщина трясла ковёр, и пыль стояла столбом в холодном воздухе. Март в этом году был никакой: грязный, серый, без обещаний.
Митя не хотел приезжать.
Это не было даже обидой в привычном смысле. Обидой было бы, если бы он просто забыл позвонить. А тут выходило хуже: он помнил, но ехать не хотел. И всё равно ехал, потому что мать настояла, а дома, видно, что-то не складывалось. Галина Ивановна поймала себя на том, что держит руку на подоконнике так крепко, будто он сейчас съедет вниз вместе с ней.
Когда они пришли, она открыла дверь и сразу увидела, как он вырос. Не просто вытянулся — стал угловатым, чужим в куртке с капюшоном, с упрямым подбородком и взглядом в сторону. Аня, наоборот, обняла её с порога, быстро, горячо, как умеют только девочки, которым ещё хочется вбежать и рассказать всё сразу.
— Ба, я голодная, — заявила Аня, уже снимая ботинки. — У тебя пирожки?
— Есть.
— С картошкой?
— И с яблоком тоже.
— Я с яблоком.
Митя кивнул, поставил рюкзак у стены и сразу полез в карман за телефоном. Не демонстративно — просто так, будто рука сама туда шла. Галина Ивановна сдержалась. Не спросила, не сказала ничего про дорогу, хотя могла бы. Он бы это всё равно проглотил молча, а ей не хотелось с первой минуты устраивать дрессировку.
На кухне было тепло, пахло дрожжами и сахаром. Аня уже сидела за столом и ела пирожок, не дожидаясь чая.
— Горячий, — предупредила Галина Ивановна.
— Я терплю.
Митя сел чуть в стороне, телефон положил рядом экраном вниз. Жест был вежливый, почти взрослый. Галина Ивановна поставила перед ним кружку.
— Как доехали?
— Нормально.
— Электричка не стояла?
— Стояла.
— Долго?
— Да нет.
Он отвечал без грубости, но и без желания продолжать. Раньше он бы спорил, уточнял, передразнивал проводницу, которая вечно объявляла остановки так, будто делает одолжение всему миру. Теперь он сидел, ел и молчал. Она смотрела на его руки — большие, костистые, уже не детские. Эти руки ещё недавно были ссадинами по локтям, пластырями на пальцах, а теперь просто руки. Чужие, незнакомые.
Первые сутки прошли осторожно. Аня бегала из кухни в комнату и обратно, задавала вопросы, лезла к полкам, всё хотела показать, что у бабушки есть не только котлеты, но и жизнь. Митя выходил к столу, ел, кивал, иногда даже что-то спрашивал — про деда, про старую работу, про то, где в их районе раньше был пустырь. Это было чуть лучше, чем ничего, и всё же Галина Ивановна чувствовала, что он всё время как бы держит дверь приоткрытой. Не закрывает, но и не входит.
Вечером он сидел в маленькой комнате, где когда-то спали они вдвоём с Аней, и Галина Ивановна не заходила без стука. Через тонкую стену слышно было только, как он иногда смеётся чему-то в телефоне или быстро отвечает кому-то короткими словами. Ей от этого становилось не то чтобы больно — скорее неловко, как от чужого разговора в трамвае, который всё равно почему-то касается тебя.
На второй день она поняла, что если так пойдёт дальше, то он и правда почти не выйдет из комнаты. Аня не была проблемой: та успевала и к ней на кухню, и к холодильнику, и к старым фотографиям. А Митя словно отсиживался, дожидаясь разрешения исчезнуть.
Она решила не ждать разрешения.
— Пойдёшь со мной в книжный? — спросила она утром, когда он уже допивал чай.
Он поднял глаза.
— Зачем?
— Мне надо купить кое-что.
— Что именно?
— Не твоя забота.
Он усмехнулся одними губами, но без веселья.
— Ну вот, а я-то думал, мы погуляем.
— Если не хочешь, не ходи.
— Ладно, — сказал он и встал так резко, что стул царапнул пол.
Она уже пожалела, что начала. Надо было просто пойти одной. Но отступать было поздно. До магазина они шли молча. У подъезда Митя замедлился, глянул на экран телефона, сунул его в карман, потом опять достал. Галина Ивановна заметила это и вдруг рассердилась — не на него, на весь этот его возраст, в котором всё время кажется, будто тебя где-то ждут важнее.
Книжный был маленький, с узким проходом и полками до потолка. Ей и правда нужно было купить новый блокнот и батарейки для кухонных весов, но, войдя внутрь, она сразу поняла, что Митя не за этим сюда пришёл. Он остановился у стеллажа с атласами и географией, как будто его туда тянуло против воли. Полистал одну книгу, потом другую. Современные карты блестели, были слишком ровные, слишком гладкие.
— Смотри, — сказал он, не поднимая головы. — Тут уже совсем иначе всё.
— Где иначе?
— Ну, везде. Страны, границы. Вот это, — он ткнул пальцем в страницу, — вообще как-то пусто нарисовано.
— Потому что это не рисунок, а спутниковый снимок.
Он посмотрел на неё с тем выражением, какое бывает у подростков, когда они ещё не решили, смеяться или раздражаться.
— А, понятно.
Она хотела сказать что-нибудь тёплое, но вместо этого вырвалось:
— Ты хоть бы знал, куда смотришь, если уж стоишь.
Митя закрыл книгу.
— Я и так знаю.
— Да?
— Да.
Он сказал это тихо, но так, что стало ясно: разговор сейчас лучше не продолжать. Галина Ивановна почувствовала, как у неё наливается лицо. Она сама не любила, когда с ней говорят свысока, и всё же тут, кажется, первой задрала голову она.
— Ладно, — сказала она сухо. — Пойдём.
Они купили всё, что было нужно, и обратно шли уже ещё тише, чем туда. У подъезда он предложил сам донести пакет и забрал его у неё из рук, но это не примирило. Вечером Митя почти не выходил из комнаты, а когда Аня постучала и позвала смотреть какой-то смешной ролик, он ответил: «Не хочу» — слишком быстро, слишком резко. Аня обиделась и пришла на кухню с таким лицом, будто это бабушка её оттолкнула.
— Он чего такой? — спросила она.
— Устал, — сказала Галина Ивановна.
— Он не устал, он вредничает.
— Не выдумывай.
— Ну, как хочешь.
Аня пожала плечами и ушла. Галина Ивановна осталась мыть посуду и вдруг ясно услышала, как в комнате хлопнула дверца шкафа. Не громко, но достаточно, чтобы стало неловко всем. Она вытерла тарелку, села, потом всё же постучала к Мите.
— Чего?
— Ты есть будешь?
— Потом.
— Сейчас или потом?
— Ба, потом.
Вот тут она и вспылила.
— Ты хоть не делай вид, что тебя сюда силой привезли. Никто тебя не тащил.
За дверью на секунду стало совсем тихо.
— А я и не делаю вид, — ответил он наконец. — Меня правда не особо спрашивали.
Удар вышел точным. Она даже не сразу нашла, что сказать. Слишком хорошо было видно, что он уже собрался в обиду и оттуда его не вытащишь никаким супом. Но и отступать было поздно.
— Ну да, — сказала она, и голос у неё получился чужой. — Здесь тебе, наверное, скучно. У друзей веселее.
Дверь открылась рывком. Митя стоял в проёме, злой, бледный от раздражения.
— При чём тут друзья?
— При том, что ты весь день с ними в телефоне.
— Потому что у меня там свои дела.
— А тут, значит, чужие.
Он посмотрел на неё так, будто хотел что-то сказать и передумал. Потом просто вышел на кухню, налил себе воды из-под крана и выпил стоя. Аня в это время сидела в комнате, делая вид, что ничего не слышала. У Галины Ивановны дрожали руки, но она не стала садиться и не стала извиняться первой. Не потому, что была права, а потому, что устала всегда первой сглаживать.
В ту ночь она долго не спала. Слушала, как по батареям идёт вода, как за стенкой кто-то переворачивается на диване. Потом встала, прошла в большую комнату и достала с нижней полки старый атлас. Тот самый с синей обложкой, купленный Николаем ещё до её пенсии. Углы у него были протёрты, страницы давно пожелтели, а некоторые места были помечены карандашом — их с Митей когда-то отмечали по привычке, не думая, что это останется.
Утром атлас лежал на столе раскрытым на северной части Европы. Она поставила рядом чайник, ничего не говоря. Митя вышел поздно, помятый, с красными глазами, остановился в дверях и уставился на книгу.
— Это ещё от деда осталось? — спросил он.
— Осталось.
Он сел, провёл пальцем по странице и неожиданно спросил:
— А ты помнишь, как мы тут придумывали острова?
Она не подняла головы.
— Помню.
— Я думал, это я сам придумал.
— Ты не один был.
Он молча листал дальше. Сначала лениво, потом внимательнее. Потом взял со стола её блокнот в клетку, тот самый, в который она обычно записывала цены и списки, и ушёл в комнату. Галина Ивановна не спрашивала, что он там делает. После вчерашнего спрашивать не хотелось.
Через час он вернулся и положил блокнот перед ней.
— Смотри.
На первой странице была нарисована карта. Не аккуратная, не школьная, а своя. Острова с неровными берегами, узкие проливы, горы, которые он явно рисовал, не особенно стараясь делать их правильными. У одного острова стояло название: «Норвегия-2». У другого — «Япония-2». На полях были короткие подписи: «здесь можно спрятаться», «тут море тёплое», «тут зимой темно, но видно огни». А на последнем листе — маленький дом у дороги и надпись: «до сюда можно дойти пешком».
Она долго смотрела, не сразу находя голос.
— Сам придумал?
— Ну да.
— Красиво.
— Нормально.
Он сел напротив и сразу отвёл глаза в сторону, будто ему было неловко за то, что получилось слишком всерьёз.
— Ты поэтому за книжным остановился?
— Не знаю. — Он пожал плечами. — Там эти карты… А у тебя старый был. Я вспомнил.
Она погладила пальцем край страницы. Там, в одном углу, он нарисовал крошечную стрелку и подписал: «туда, где никто не орёт».
— Угу, — сказала она.
— Ба, — он помолчал, потом выдохнул: — Я не хотел сюда так ехать. Просто у нас там всё совпало. И меня бесило, что надо уезжать именно сейчас.
— Я поняла.
— Нет, не поняла. — Он посмотрел на неё быстро и зло, но уже без прежней жёсткости. — Я не против тебя. Я просто… там тоже есть люди.
Она кивнула. Это было неприятно слышать, но, по крайней мере, честно.
— И тут люди есть, — сказала она.
— Да знаю я.
Они помолчали. Потом он вдруг потянул к себе атлас и открыл на Японии.
— Можно я возьму это домой на пару дней? — спросил он, не глядя на неё.
Она не ответила сразу. Вопрос был простым, а на самом деле трудным: отдать — значило признать, что он уходит в свою жизнь, где ей уже нет места; не отдать — значит снова сделать вид, что всё можно удержать на кухне между пирожками и чаем.
— Возьми, — сказала она наконец. — Только не загни.
Он усмехнулся уголком рта.
— Постараюсь.
Вечером Аня ушла спать рано, а Митя ещё сидел на кухне и листал атлас. Потом достал из кармана телефон, что-то быстро набрал и убрал обратно.
— Ты кому? — спросила она, сама не зная, хочет ли услышать ответ.
— Ребятам. Сказал, что задержусь до воскресенья.
— Договорились же на субботу.
— Ну, теперь так.
Он сказал это просто, без вызова. И всё же она заметила: решение далось ему не сразу. Не потому, что он внезапно стал покладистым, а потому, что кто-то внутри у него уже успел переступить через упрямство.
Наутро она испекла ещё пирожков и завернула часть в фольгу, не спрашивая, хочет ли он брать с собой. Перед уходом он забросил атлас в рюкзак, помедлил у порога и вдруг сказал:
— Ба, я тебе потом ещё нарисую. Только ты не выбрасывай тот блокнот.
— Не выброшу.
— И ты там напиши свои места. Ну, где ты была. Не знаю… Норвегию свою.
Она фыркнула.
— Ещё чего.
— Ну давай.
Аня обняла её долго, почти по-взрослому, как умеют девочки, у которых уже есть свои тайны, но ещё остаётся привычка возвращаться в тепло. Митя обнял короче, но не торопясь. Потом задержал руку на дверной ручке и сказал, не оборачиваясь:
— Я пришлю тебе фотку, если что.
— Пришли.
Они вышли. Она закрыла дверь, потом открыла её снова — проверить, не забыла ли выключить плиту, хотя знала, что не забыла. В большой комнате на столе лежал раскрытый атлас, а рядом — блокнот с картами, где на первой странице уже намечался следующий маршрут.
Галина Ивановна села, перевернула страницу и вытащила из ящика карандаш. На чистом листе медленно вывела: «Архангельск», потом подумала и добавила: «Крым», хотя Крыма в её жизни было не так уж много. Потом поставила точку, закрыла блокнот и убрала его не на полку, а рядом с атласом, чтобы он не потерялся.
За окном всё так же стоял серый март, и по карнизу ходили голуби, деловито переступая лапами, будто у них был свой маршрут и они его не собирались менять.
Спасибо, что читаете наши истории
Если эта история откликнулась, пожалуйста, отметьте её лайком и напишите пару слов в комментариях — нам очень важно знать, что вы чувствуете. Если захочется поддержать нашу команду авторов, это можно сделать через кнопку «Поддержать». Отдельное спасибо всем, кто уже однажды нас поддержал — вы даёте нам силы писать дальше. Поддержать ❤️.