— Вы к кому?
Парень в вязаной шапке придержал дверь плечом. У него из-под куртки торчала длинная папка на резинках, и Алла на секунду решила, что он спрашивает не из вежливости, а потому что она стоит не там.
— На рисунок, — сказала она.
Слово вышло слишком тихо. В вестибюле гудели голоса, хлопали дверцы гардероба, кто-то смеялся у автомата с кофе. На стене висело расписание вечернего отделения, приколотое прозрачными кнопками. Алла знала свою аудиторию. Она записала номер в телефон, потом переписала в бумажный календарь, потом утром ещё раз проверила, хотя уже не было причины проверять.
Парень отступил, пропуская её.
— Тогда нам в одну сторону. Третий этаж. Там вечно холодно, если у окна сесть.
Он сказал это так просто, будто она уже была частью общей неприятности с холодным окном. Алла кивнула и прошла внутрь.
В гардеробе ей выдали металлический номерок. Она повесила пальто сама, хотя гардеробщица протянула руку помочь с рукавом. В сумке лежали карандаши, новая папка для бумаги, ластик в целлофане и маленькая точилка. Всё было куплено с запасом и разложено дома на кухонном столе ещё в воскресенье. Дочь по видеосвязи посмотрела на покупки и сказала, что это мило. Алла тогда улыбнулась и сразу убрала карандаши в сумку, чтобы не видеть этого слова рядом с собой.
Мило покупают фикус в регистратуру. Мило вяжут кофточку ребёнку. Она же подала документы, принесла копии, выдержала разговор в приёмной комиссии и теперь поднималась на третий этаж вместе с человеком, который мог быть её внуком, если бы у неё был внук.
В аудитории пахло краской от подоконников и сухой бумагой. У дальней стены стояли мольберты, на табурете под лампой белел гипсовый кувшин с отколотым краем. Студенты входили по двое и по одному, стаскивали куртки, двигали стулья, спорили, где розетка. Никто не замолчал, когда Алла вошла. Это показалось ей одновременно облегчением и обидой. Она так долго готовилась к чужому удивлению, что его отсутствие оставило её без роли.
— Здесь свободно? — спросила девушка с короткими тёмными волосами.
— Да, конечно.
— Я Лиза. Если что, у меня есть зажимы. Бумага всё время уезжает.
Лиза поставила рядом банку с карандашами и раскрыла папку. На её руке была тонкая полоска пластыря. Алла хотела сказать, что у неё тоже есть зажимы, только дома, но промолчала. Ей не хотелось с первой минуты выглядеть человеком, который всё предусмотрел, кроме самого главного.
Преподаватель пришёл без папки, в сером свитере, с мелом в руке. Он быстро посмотрел на группу, отметил в журнале фамилии.
— Добрый вечер. Меня зовут Павел Игоревич. Сегодня работаем просто. Линия, пятно, пропорция. Не красота. Красота пока пусть погуляет в коридоре.
Несколько человек улыбнулись. Алла тоже, но с опозданием.
Когда он дошёл до её фамилии, поднял глаза.
— Алла Николаевна?
— Я.
— Удобно у окна? Там тянет.
— Удобно.
Она услышала в его вопросе заботу, но всё равно почувствовала, как остальные могут сейчас понять, что перед ними особый случай. Никто не посмотрел. Лиза боролась с резинкой на папке. Парень в шапке, уже без шапки, искал точилку и ругался шёпотом на сломанный грифель.
Кувшин надо было рисовать мягким карандашом. Павел Игоревич сказал не обводить предмет, а искать вес. Алла провела первую линию и сразу увидела, что она не туда. Рука помнила бухгалтерские графы, прямые колонки, ровное место для подписи. Кувшин от этого становился похож на банку из-под солёных огурцов.
Она перевернула лист.
— Не надо, — тихо сказала Лиза.
— Что?
— Не надо переворачивать. Первый лист всегда такой. Пусть лежит, потом смешно будет.
— Мне не смешно.
Лиза не смутилась.
— Ну потом не смешно. Потом полезно.
Алла оставила испорченный лист на мольберте. Слово «полезно» ей подошло. Оно было не ласковое и не нарядное.
Через час Павел Игоревич ходил между рядами и коротко говорил каждому, где у предмета уехала ось, где тень стала грязной, где рука испугалась. У Аллы он остановился дольше, чем ей хотелось.
— Вы всё время проверяете себя раньше линии, — сказал он.
— Разве не надо?
— Надо видеть. Проверять будете потом.
Он взял её карандаш, но не стал рисовать вместо неё. Только показал в воздухе движение от плеча.
— Не пальцами. Вот так. Дайте руке место.
Алла попробовала. Линия вышла шире, чем нужно, и всё равно живее прежней. Ей стало неловко, как будто она нечаянно сказала при посторонних что-то личное.
На перемене все пошли к автомату. Алла осталась у мольберта и стала убирать крошки ластика в ладонь. Она не хотела стоять в очереди с молодыми, слушать их разговоры про общежитие, подработки и чьи-то не сданные зачёты. Ей казалось, что стоит ей отойти от своего места, и станет ясно, что она здесь временно, случайно, по разрешению.
— Алла, кофе будете? — крикнул парень от двери.
Она обернулась не сразу. Он назвал её по имени легко, без вызова и без жалости.
— Нет, спасибо.
— Там ещё какао есть. Невкусное, но горячее.
— Я с термосом.
— Солидно.
Он исчез в коридоре. Алла достала маленький термос, открутила крышку и не стала пить. Ей вдруг стало досадно от этого «солидно». От термоса, от аккуратных бутербродов в фольге, от таблетки от давления в боковом кармане. Всё это было нужно, просто не должно было защищать её от людей.
Дома дочь позвонила в половине одиннадцатого. Алла уже помыла чашку, поставила сумку возле стула и разложила на столе листы с рисунками. Не для показа. Чтобы бумага не помялась.
— Ну как ты там, студентка? — спросила Марина.
Она сказала это нежно. Алла знала, что нежно. И всё равно услышала мягкую шутку, от которой захотелось закрыть папку.
— Нормально.
— Молодёжь не шумная?
— Обыкновенная.
— Преподаватель адекватный?
— Марина, я не в санаторий устроилась.
На том конце стало тихо.
— Мам, я просто спрашиваю.
— Я понимаю.
Алла села, разгладила край листа. На первом кувшин действительно был кривой. На втором тоже, но уже не притворялся банкой.
— Там одна девочка дала мне зажим, — сказала она после паузы. — Чтобы бумага не уезжала.
— Хорошая девочка?
— Нормальная. Почему обязательно девочка.
Марина вздохнула.
— Ладно. Нормальная девушка.
Они поговорили ещё о счётчиках и о том, что в подъезде опять перегорела лампа. После звонка Алла долго сидела над листами. Ей хотелось подписать дату в правом нижнем углу, как вела когда-то рабочие папки, но она не стала. Вместо этого положила рядом карандаш и оставила всё до утра.
Через неделю им поставили натуру из двух предметов и складки ткани. В аудитории было шумно. Кто-то принёс пирожки из кулинарии, и Павел Игоревич выгнал еду на подоконник в коридоре. Лиза опоздала, влетела с мокрыми волосами, задела мольберт и извинилась перед всеми сразу. Парень, которого звали Даня, рассказывал, что ему надо после занятия ехать на ночную смену в пункт выдачи.
Алла слушала и каждый раз внутренне отодвигалась. У них были свои слова, короткие, быстрые, с недосказанными именами и местами. У неё были другие разговоры, где люди спрашивали про пенсию, лекарства, цену на сливочное масло и чей сын вернулся из командировки. Но когда Павел Игоревич поставил таймер на двадцать минут и сказал сделать пять быстрых набросков, все одинаково застонали.
— Пять? — спросил Даня. — Мы же ещё первый не поняли.
— Вот и хорошо, — сказал преподаватель. — Меньше успеете испортить пониманием.
Алла вдруг рассмеялась вместе со всеми. Не громко, но вовремя.
Первый набросок она всё равно испортила. Второй тоже. На третьем ткань легла тяжело, как положено, и у кувшина появился наклон. Она даже забыла про время, пока не услышала за спиной голос Лизы.
— Вот это место классное. Где складка уходит.
— Правда?
— Да. Я бы так не увидела.
Алла посмотрела на свой лист. Место было случайным. Рука сорвалась вниз, потом вернулась, и получилась тень. Раньше она бы стёрла такое первой.
— Это нечаянно.
— И что?
Лиза сказала это не как утешение, а как вопрос по существу. Алла не нашлась, что ответить.
В конце занятия Павел Игоревич попросил оставить по одному листу на общий разбор. Алла быстро выбрала самый ровный. Лиза вытащила у неё из папки другой, тот самый, со случайной тенью.
— Этот.
— Он грязный.
— Он живой.
— Лиза, не надо.
— Почему?
— Потому что мне неудобно.
Алла услышала свой ответ раньше, чем успела его удержать.
Лиза отдала лист. Без спора, без обиды. Это было хуже, чем если бы она стала убеждать. Алла сама положила ровный рисунок к стене, где уже стояли чужие работы. Среди них её лист выглядел аккуратно и мёртво. У Дани всё было перекошено, но табурет будто собирался упасть прямо сейчас. У Лизы ткань расползалась, зато у неё был воздух. Аллин кувшин стоял, как вещь на инвентаризации.
Павел Игоревич ничего не сказал о возрасте. Он говорил о расстояниях, о страхе белого листа, о том, как человек прячет ошибку в ровность. На Аллином рисунке он задержался всего на минуту.
— Здесь всё вежливо, — сказал он. — Но предмету тесно. Вы ему не доверяете.
Кто-то хмыкнул, не зло. Алла почувствовала, что краснеет. Ей давно не говорили при людях о её работе так прямо. В бухгалтерии ошибки называли ошибками, цифры исправляли, подпись ставили заново. Здесь правильный кувшин мог оказаться хуже неправильного.
После занятия она спускалась медленно. На первом этаже Даня догнал её и протянул зажим.
— Ваш остался у Лизы. Она убежала на автобус. Просила передать.
— Спасибо.
— Вы в следующий раз тот лист принесите.
— Какой?
— Ну, где складка. Нормальный был лист.
Алла посмотрела на него. Даня уже натягивал шапку и не собирался произносить ничего важного.
— Ты откуда знаешь?
— Я рядом сидел.
Он пожал плечами и вышел на улицу.
Дома Алла достала из папки рисунок со случайной тенью. Она собиралась положить его отдельно, но вместо этого поставила чайник и позвонила Марине.
— Ты завтра свободна днём? — спросила она.
— После двух. Что-то случилось?
— Нет. Мне надо в художественный магазин. Там бумага другая нужна. Большие листы неудобно одной нести.
Марина обрадовалась слишком быстро.
— Конечно. Я заеду.
— Только не говори при продавце, что мама решила стать художницей.
— Не буду.
— И студенткой тоже не говори.
— Хорошо, Алла Николаевна, — тихо сказала Марина после паузы.
Они обе рассмеялись. Смех вышел неловкий, но не обидный.
В магазине было тесно от рулонов бумаги, кистей, коробок с пастелью и людей, которые знали, что им нужно. Алла долго выбирала уголь, хотя задание было простое. Продавец спросил, для учебного рисунка ли. Она уже приготовилась объяснить, что поступила поздно, что раньше работала, что просто решила попробовать, но Марина вдруг отошла к кассе, оставив её одну.
— Для вечернего отделения, — сказала Алла.
— Тогда берите мягкий и средний. И клячку.
— Что?
Продавец показал серый мягкий ластик в маленькой коробочке.
— Им тон снимают. Удобно.
Алла купила уголь, бумагу и эту странную клячку. На улице Марина забрала рулон, но Алла не отдала пакет с углём.
— Тяжёлый?
— Нет.
— Мам, ты чего такая серьёзная?
Алла остановилась у перехода. Светофор долго не менялся. Рядом школьник ел слойку из бумажного пакета, крошки падали на куртку.
— Я там всё время думаю, что мне надо объясниться. Перед всеми. Зачем пришла. Почему сейчас. Как будто место заняла.
Марина хотела ответить сразу, но не ответила. Это было на неё не похоже и потому помогло.
— А они? — спросила она наконец.
— Что они?
— Они требуют объяснений?
Алла посмотрела на пакет в своей руке. Уголь пачкал край упаковки чёрной пылью.
— Нет.
— Может, им просто холодно у окна и бумага уезжает.
Алла усмехнулась.
— Умная стала.
— Поздно, но стала.
На следующем занятии Павел Игоревич поставил перед группой гипсовую голову. Алла увидела пустые глаза, резкий нос, скол на шее и заранее испугалась. Лицо было труднее кувшина. Лицо сразу выдавало фальшь.
Даня поставил рядом с ней табурет.
— Алла, у вас клячка есть? А то я свою где-то посеял.
Она достала коробочку. Даня отщипнул кусочек, помял в пальцах.
— Спасибо. Выручаете.
Слово было обычное, рабочее. Не «помогаете нам, молодым», не «какая вы молодец». Просто выручаете.
Во время короткого разбора Павел Игоревич велел им поменяться местами и посмотреть на свои рисунки издалека. Алла отошла к двери. Её гипсовая голова получилась суровой, лоб слишком высокий, рот сжат. Но в шее было что-то настоящее. Не ровное, не примерное. Она стояла и смотрела, пока Лиза не подошла рядом.
— Похожа на нашу завуча, — сказала Лиза.
— У вас есть завуч?
— Была. В школе. Я её боялась. Теперь вот вашу боюсь.
Алла впервые не стала отвечать, что не надо глупостей. Ей понравилось слово «вашу». Значит, на листе был не только гипс.
К концу месяца объявили учебный просмотр. Надо было выбрать несколько работ, подписать фамилию, группу, год и повесить в коридоре второго этажа. Алла прочитала объявление дважды. Внутри сразу поднялась привычная деловитость. Подписать, выбрать, повесить. Простые действия.
Дома она разложила рисунки на полу. Ровные отдельно, неудачные отдельно, промежуточные посередине. Ровных оказалось мало. Неудачных много. Посередине лежали те, от которых ей было беспокойно. Складка, гипсовая шея, кривой чайник с хорошей тенью, быстрый набросок руки Лизы, сделанный на перемене. Лиза тогда держала стакан с кофе, а Алла попросила не двигаться. Попросила сама, не по заданию.
Марина зашла после работы, принесла творог и яблоки. Увидела рисунки на полу и остановилась в прихожей, не снимая сапог.
— Можно смотреть?
— Если молча.
Марина кивнула. Она ходила между листами осторожно, как по чужой комнате. Потом показала на руку со стаканом.
— Это кто?
— Лиза. Однокурсница.
— Хорошо.
— Там пальцы не получились.
— Я не про пальцы.
Алла хотела возразить, но Марина уже ушла мыть яблоки. Она оставила её с этим листом и с невозможностью спрятаться за техническую ошибку.
На просмотр Алла пришла раньше. В коридоре второго этажа уже стояли мольберты, пахло свежей краской от стенда и пылью от сверления. Дежурный рабочий прикручивал рейку, студенты держали листы, спорили о высоте. Павел Игоревич выдавал кнопки из жестяной коробки.
— Алла Николаевна, ваши работы здесь, ближе к окну.
Она достала папку. Сверху лежали три аккуратных рисунка. Она сама выбрала их утром, завязала папку резинками и даже вышла на десять минут раньше. Теперь смотрела на стенд и понимала, что опять принесла вежливый кувшин.
Лиза подбежала запыхавшаяся.
— Алла, у меня кнопок нет. Ой, у вас рука со стаканом не здесь?
— Дома.
— Жалко.
— И складка где? — спросил Даня со стремянки, не оборачиваясь.
— Тоже дома.
— Зря.
Они не уговаривали. Им было некогда. Лиза держала свой лист коленом, Даня просил подать скотч, кто-то ругался, что стенд кривой. Алла вынула аккуратный кувшин и вдруг ясно увидела, что никто не ждёт от неё смелости. Никто не следит, достойна ли она учиться. Её просто зовут в общий беспорядок, где листы падают, кнопок не хватает и каждый сам отвечает за то, что повесил.
— Павел Игоревич, — сказала она. — Я успею домой и обратно за сорок минут?
Он посмотрел на часы.
— Если живёте близко.
— Две остановки.
— Успеете. Только не бегите.
Она всё-таки почти бежала. В автобусе держала папку к груди, хотя в ней пока лежали не те листы. Дома не сняла ботинки, прошла на кухню, вытащила из стопки складку, гипсовую шею и руку Лизы со стаканом. Ровный кувшин оставила на столе. Потом подумала, взяла и его тоже, но не сверху.
Когда она вернулась, в коридоре стало шумнее. На стенде уже висели работы, чужие фамилии, угольные пятна, неудачные локти, хорошие тени, лица без сходства и с неожиданной жизнью. Алла раскрыла папку на подоконнике.
— О, рука, — сказала Лиза.
— Держи ровно, — попросила Алла.
Лиза прижала лист к стенду. Алла взяла кнопку и вдруг заметила, что пальцы у неё в угле. Чёрная пыль забилась в тонкие складки кожи. Она хотела вытереть руку салфеткой, но кнопка уже была между пальцами, лист выгибался, Лиза ждала.
Алла вдавила кнопку в верхний угол. Потом вторую. Потом подписала под листом фамилию и группу. Без объяснений, без возраста, без извинения за позднее начало.
— Ниже правый край, — сказал Даня со стремянки.
— Вижу, — ответила Алла.
Она поправила лист, отошла на шаг и посмотрела. Рука Лизы держала нарисованный стакан чуть неловко, зато крепко. Складка рядом уходила в тень. Гипсовая шея была слишком тёмной. Всё вместе выглядело не как доказательство, что она умеет, а как место, где она начала учиться.
Павел Игоревич прошёл мимо, задержался, кивнул.
— Вот теперь предмету есть где жить.
Алла не стала благодарить. Она взяла из коробки ещё одну кнопку и протянула Лизе.
— Давай свой, пока место не заняли.
Спасибо, что читаете наши истории
Если вы увидели в этой истории что-то своё, напишите об этом в комментариях — мы ценим такую откровенность. Поделитесь текстом с теми, кому он может понравиться. При желании поддержать наш авторский труд можно через кнопку «Поддержать». Спасибо каждому, кто уже откликнулся и помогает нам. Поддержать ❤️.