— А папа где спит?
Марина спросила это не сразу. Сначала она сняла с плиты кастрюлю, хотя её об этом не просили, заглянула в холодильник, переставила банку с огурцами на другую полку и только потом остановилась у двери в маленькую комнату. Там стояла узкая тахта, купленная весной, когда Сергей после больницы начал просыпаться по пять раз за ночь.
— Где хочет, там и спит, — сказала Валентина. — Чай будешь?
Дочь не ответила. Она смотрела в комнату так, будто искала там чужую вещь. На спинке стула висела Сергеина кофта, у розетки стоял белый аппарат для дыхания, на подоконнике сохла чашка от ингалятора.
— Мам, вы что, отдельно?
Валентина поставила чайник на конфорку. Газ щёлкнул не с первого раза. Она успела подумать, что надо вызвать мастера, но мастер опять начнёт объяснять, что плиту давно пора менять.
— Ночью отдельно. Утром вместе. Днём тоже как получится.
Марина закрыла дверь маленькой комнаты слишком осторожно.
— Ты шутишь, а я серьёзно.
Валентина посмотрела на дочь. Марине было сорок четыре, но сейчас у неё сделалось то лицо, с которым она в седьмом классе принесла двойку по геометрии и заранее ждала наказания. Только теперь наказать собиралась она сама.
— Я тоже серьёзно. Папа храпит так, что у соседей батареи отвечают. Потом сам пугается, просыпается. Мне давление мерить через ночь надоело. Врач сказал ему спать на боку, аппарат надевать, а мне сказал спать. Вот мы и спим.
— И давно?
— С мая.
— С мая? И ты молчала?
— А надо было объявление повесить в подъезде?
В прихожей заскрипел замок. Сергей вернулся из магазина с пакетом молока и хлебом. Он снял кепку, повесил её на крючок и вошёл на кухню.
— Маринка приехала, — сказал он, будто дочь не стояла рядом. — А я думаю, чья машина у подъезда.
Марина быстро обняла его, прислушиваясь к дыханию.
— Пап, ты теперь в маленькой комнате живёшь? — сразу спросила она.
— Не живу, а сплю, — ответил Сергей. — Живу я пока везде. Где пустят.
Он улыбнулся, но Марина улыбку не приняла. Она была из тех людей, которые в тревоге становились хозяйственными. Через десять минут на столе стояли три чашки, хлеб был нарезан, сыр переложен на блюдце, и разговор всё равно вернулся к той же двери.
— Вы понимаете, как это выглядит? — спросила Марина.
— Для кого?
— Для нас хотя бы.
Сергей намазал масло на хлеб и крошки стряхнул ладонью.
— Для меня это выглядит как шесть часов сна. Иногда пять, но всё равно лучше, чем два.
Марина повернулась к матери.
— Мама, у вас что-то случилось?
Валентина хотела ответить резко, но сдержалась. Случилось, конечно. У Сергея случилась больница, у неё случился страх, когда он ночью переставал ровно дышать, случились таблетки по цветам и утренние звонки в регистратуру. Ещё случилась обида на собственное тело, которое после трёх бессонных ночей не слушалось и роняло ложку в суп. Но дочь спрашивала не об этом.
— Мы не разводимся, если ты про это.
Марина отвела глаза.
— Я про всё. Люди в вашем возрасте иногда терпят, терпят, а потом резко расходятся. А мы узнаём последними.
— В нашем возрасте люди иногда хотят выспаться, — сказал Сергей.
Валентина увидела, как он старается сказать легко. У него получалось не очень. После болезни он стал беречь шутки, будто они тоже требовали сил.
Марина уехала поздно. Перед уходом она обняла мать в прихожей.
— Ты мне только честно скажи, если тебе плохо, — сказала она почти шёпотом.
— Мне плохо, когда меня допрашивают у моей же обувницы, — сказала Валентина.
Дочь обиделась, но виду не подала. Взрослые дети умели обижаться аккуратно, с застёгнутыми пуговицами и коротким "ладно, я позвоню".
Через два дня позвонил Павел.
— Мам, Маринка сказала, у вас перестановка.
— Перестановка.
— Я в субботу заеду. Посмотрю, может, кровать нормальную вам выбрать. Чтобы вы оба помещались и папе удобно было.
— Паша, у нас есть кровать.
— Я понимаю, но, может, матрас плохой.
— Матрас хороший. Муж громкий.
На другом конце он помолчал. Павел всегда молчал перед тем, как перейти к настоящему.
— Вы с папой поругались?
— Нет.
— Марина говорит, ты какая-то колючая.
— Марина пришла ко мне на кухню и начала мерить наш брак дверями.
— Мам, она переживает.
— Пусть переживает у себя дома. Там места больше.
Она положила трубку не сразу, дала сыну сказать "ну ладно", чтобы потом не думать, что оборвала. Сергей сидел в кресле и возился с ремешком маски. Ремешок перекрутился, и он сердился на него без слов.
— Нечего им было говорить, — сказал он.
— А мы и не говорили. Они сами увидели.
— Надо было дверь закрыть.
— От кого?
Он не ответил.
В субботу Павел приехал с женой и коробкой пирожных. Марина тоже приехала, хотя никто её не звал. Получился семейный обед, только без внуков, потому что одних развезли по кружкам, а других оставили дома за уроками. Валентина достала большую сковороду, нажарила картошки с луком, поставила селёдку. Всё было обычно, и именно от этой обычности дети нервничали сильнее.
После еды Павел пошёл в маленькую комнату и присел на тахту.
— Жёсткая.
— Сергею удобно, — сказала Валентина.
— Пап, правда удобно?
Сергей стоял у окна. За стеклом на ветке липы болтался пустой пакет, зацепленный ещё после ветра.
— Паша, мне правда удобно.
— Но это же временно?
— Что временно?
— Ну… вот это.
Павел обвёл рукой тахту, аппарат, стопку Сергеиного белья на полке. Валентина вдруг ясно поняла, что для сына всё это было не вещами, а уликами. Он видел маленькую комнату как место высылки.
— Ты думаешь, я его сюда выгнала? — спросила она.
— Я этого не говорил, — сказал Павел и покраснел.
— Но подумал.
Марина вошла за ним и встала у шкафа.
— Мам, мы просто хотим понять. Вы всю жизнь вместе спали.
— Всю жизнь мы и в отпуск с вами ездили, — сказала Валентина. — Теперь не ездим. Это тоже признак распада семьи?
Марина нахмурилась.
— Не передёргивай.
— А вы не хватайтесь за одну простыню как за документ.
Сергей тихо кашлянул.
— Валя.
Она услышала в этом не укор, а просьбу не доводить до драки. Но ей уже было трудно остановиться. С мая она слишком много раз отвечала соседке, сестре по телефону, теперь детям, будто совершила что-то стыдное.
— Ладно, — сказала она. — Хотите понять, понимайте. Ночью ваш отец задыхается, если заснёт не так. Аппарат шипит, ремешки давят, он просыпается и ругается. Я просыпаюсь вместе с ним, потом до утра слушаю, дышит он или нет. Утром у меня сто пятьдесят на девяносто, руки трясутся, и я на него злюсь. Не потому, что не люблю. Потому что хочу спать и не хочу однажды разбить чашку ему под ноги от бессилия. Мы решили так, чтобы утром не ненавидеть ночь. Вот и всё.
В комнате стало тесно. Павел поднялся с тахты. Марина смотрела в пол.
— Почему ты раньше не сказала? — спросила она.
— Потому что вы бы стали спасать нас раньше.
Сергей неожиданно усмехнулся.
— Это правда.
— Папа, — сказала Марина, — а тебе самому как?
Он пожал плечами.
— Сначала обидно было. Будто меня на раскладушку отправили. Потом поспал три ночи и понял, что гордость у меня, конечно, есть, но давление у Вали тоже есть. Я к ней утром прихожу чай пить. Иногда ночью стучу, если ремешок заело. Она ругается и помогает. Разве плохо?
Павел хотел что-то сказать, но не нашёл. Его жена первой вышла на кухню собирать тарелки. За ней потянулись остальные.
После их ухода квартира долго возвращалась к себе. Валентина мыла чашки, Сергей вытирал стол. Они не обсуждали разговор. Вечером он смотрел новости без звука, она листала старый журнал и не читала.
— Ты правда обиделся тогда? — спросила она.
— Когда?
— Когда я сказала про разные комнаты.
— Правда.
— А почему согласился?
Он снял очки, протёр их краем футболки.
— Ты утром сидела на кухне и соль в чай насыпала. Помнишь?
Валентина помнила. Она тогда смеялась, потому что Сергей смотрел на чашку так, будто чай сам виноват.
— Я подумал, что довёл тебя.
— Не ты. Ночь.
— Ночь тоже я.
Она подошла и убрала очки у него из рук.
— Не всё ты.
В воскресенье Марина привезла пирог. Не тот сухой магазинный рулет, который покупала по дороге, а свой, с капустой. Она долго возилась с пакетом в прихожей, потом достала из него маленький ночник.
— Это не намёк, — сказала она. — Просто у него кнопка большая. Папе легче будет ночью.
Валентина взяла коробку. На картинке светильник был похож на белую шайбу.
— Спасибо.
Марина кивнула и сразу пошла мыть руки. Больше она не заглядывала в маленькую комнату.
Вечером Сергей поставил ночник у тахты. Кнопка действительно была большая. Он нажал её несколько раз, проверяя свет, и остался доволен.
— Теперь как в санатории, — сказал он.
— В санатории тебя бы ко мне не пустили после десяти.
— А я бы всё равно пришёл.
Он сказал это просто, без прежней попытки пошутить. Валентина поправила провод, чтобы тот не попал под ножку тахты, и пошла к себе.
Перед сном она не закрыла дверь до конца. Сергей тоже оставил свою приоткрытой. В темноте между комнатами легла узкая полоска света.
— Валя, — позвал он сквозь стену.
— Что?
— Спи.
— Сам спи.
Она легла, прислушалась к ровному шороху аппарата и повернулась на бок. Утром Сергей первым поставил на стол две чашки. Чай был без соли.
Спасибо, что читаете наши истории
Если история тронула вас, расскажите нам об этом в комментариях — такие слова мы перечитываем не раз. Поделитесь ссылкой с теми, кто любит хорошие тексты. При желании вы можете поддержать авторов через кнопку «Поддержать». Наше искреннее спасибо всем, кто уже помогает нам продолжать эту работу. Поддержать ❤️.